После признания Грейсона я не сплю. Или, если и сплю, то не могу этого понять — часы то растекаются, то сжимаются, и между ними нет никакой логики. Когда я впервые смотрю на телефон в 23:11, знакомые цифры вонзаются в меня злой красной ударной волной, но мгновение спустя экран уже показывает 03:12. Потом проходят часы, но очередное касание пальцем — и всего лишь 03:41.

Ничто не имеет смысла.

Грейсон и Майкл. Майкл и Грейсон. В голове они расплываются, сливаются — два разных мужчины, которых я принимала за одного. И всё же я не понимаю, как вообще могла не заметить разницу. Даже если я не знала, что они однояйцевые близнецы.

Я мечусь с боку на бок, не находя сна. Простыни скручиваются вокруг ног.

Боже. Неудивительно, что мне так и не удалось заставить Майкла раскрыться. Я годами пыталась. И снова, и снова. Я не отказывалась от своей миссии выжать кровь из камня4, потому что верила: однажды мне это уже удалось. Но человек, который вначале так много показывал ради меня, который сразил меня своей откровенностью, не был тем, за кого я вышла замуж. Пытаясь изменить Майкла, я с тем же успехом могла бы объявить войну океану.

Я думаю о том, когда они с Грейсоном поменялись местами.

По крайней мере это я могу примерно определить. Это случилось где-то тогда, когда Майкл… нет, Грейсон?.. попал в тюрьму. Уже тогда я заметила перемену. Просто неверно истолковала её причину.

А потом я годами винила Грейсона в той ссоре, из-за которой Майкл «изменился». Но на самом деле Майклникогда не менялся. Теперь я понимаю: он был поразительно последовательным, с того дня, как мы познакомились, и до самой его смерти. Тихий. Серьёзный. Измученный всем тем, что держал похороненным внутри.

Лёжа в темноте, я снова скатываюсь в бессвязные мысли. Так о чём же на самом деле была та ссора в Сиэтле? И как во всё это вписывается Лили? Кто её убил? Кто еёлюбил? Был ли это один и тот же человек?

В четыре тридцать я, наконец, сдаюсь. Веки ноют от усталости, но я откидываю одеяло, натягиваю халат и шаркаю на кухню, где включаю верхний свет. Анемичный свет окрашивает комнату в болезненно-зелёный оттенок и сообщает мне, что молотый кофе есть, а вот способа его заварить — нет. Френч-пресс уже упакован, и нехватка кофеина, помноженная на отсутствие сна, превращается во что-то, с чем я больше не могу бороться.

Я опускаюсь на холодный линолеум и плачу.

Меня накрывает приливной волной — горе по мужу, которого я так и не узнала по-настоящему; боль от того, что Майкл прожил жизнь, запертый за стеной молчания; ярость из-за утраченного доверия. Я оплакиваю все способы, которыми мы трое ранили друг друга, даже не пытаясь этого сделать.

И я плачу ещё и потому, что где-то под всем этим больная часть меня настаивает: мужчина, которого я любила почти половину своей жизни, ради которого я была готова сжигать здания и стирать города с лица земли, на самом деле вовсе не умер.

Я просто думала, что он умер.

Я ненавижу себя за то, что вообще способна сейчас сформулировать такую мысль.

Когда слёзы, наконец, иссякают, я поднимаюсь и бреду в гостиную. Вчерашний беспорядок всё ещё покрывает пол — фишки от «Монополии» разбросаны повсюду, бумажные тарелки неровной стопкой лежат у камина.

Меня накрывают воспоминания, пропитанные огненным светом. Я лежала вот здесь, на этом месте, когда Грейсон меня поцеловал. Когда он ко мне прикоснулся. А там я сидела, пока он объяснял. Пока пытался свалить всё это на моего...

Я резко отворачиваюсь и почти бегу в спальню, где сбрасываю халат и натягиваю одежду. Возвращаясь через гостиную, я смотрю только на входную дверь. Останавливаюсь лишь затем, чтобы схватить ключи от машины с кофейного столика.

На крыльце холод обрушивается на кожу. За деревьями корни неба розовеют от приближения дня. Трава покрыта каплями, которые преломляют звёздный свет, как крошечные ледяные шарики.

Но даже колдовская красота природы не может меня успокоить. Мне нужно двигаться, создавать расстояние между собой и хаосом в голове. И хаосом в гостиной тоже.

В машине я включаю печку на полную и выкручиваю стерео, пытаясь раствориться в надрывной кантри-балладе о мужчине и его погибшей собаке. Я еду в Миллбрук, надеясь, чтоGrounds for Dismissal уже открылся. Километр за километром двойная жёлтая линия жжёт мне глаза.

В городе улицы пусты, но сердце подпрыгивает, когда я вижу освещённые окна кофейни. Внутри я заказываю латте с фундуком и устраиваюсь в углу с телефоном.

Кейт, должно быть, уже проснулась. В прежние времена, до детей, она, возможно, уже сама написала бы мне, но материнство сделало наше общение отрывочным.

Боже, я бы многое отдала, чтобы она сейчас сидела напротив. Я набираю сообщение:

Я: Я скучаю по твоему лицу. Очень, очень.

Почти сразу приходит ответ.

Кейт: По тому самому, которое может любить только мать?

Следом появляется фото: селфи на беговой дорожке. Кожа в красных пятнах, струйки пота смыли остатки вчерашней туши в складки под глазами. Пряди волос выбились из небрежного пучка и липнут к лицу.

Помимо воли я хихикаю. Звук странно разносится по пустой кофейне, и бариста вздрагивает, прежде чем снова приняться молоть зёрна.

Я: Да, именно по нему, — пишу я и добавляю цепочку сердечек.

Телефон снова звякает.

Кейт: Знаешь, как подруга, ты теперь морально обязана сжечь это фото. Или выбросить телефон в океан. Выбирай.

С пустой улыбкой я допиваю латте, ставлю пустой стакан в лоток и возвращаюсь к «Порше». Я еду без цели, пока небо не расцветает красками. Наконец, беру курс на домик, чувствуя тепло в животе — от кофе. Или, может, это просто ярость.

И всё же, когда Миллбрук остаётся позади, желание резко развернуть машину усиливается. Не потому, что я хочу видеть Грейсона. Я скорее предпочла бы остановиться на склоне, лечь под колёса и позволить себе быть медленно раздавленной, чем снова дать ему солгать мне.

И всё же я не могу перестать думать о том, что он мог бы сказать. О том, как прошлой ночью его сердце трескалось. О том, каково было его целовать, таять вместе с ним в свете огня.

И о том, каково было стоять на залитой звёздами вершине горы, держать его за руку и понимать, что каждый миг на этой земле одновременно и ничтожен, и грандиозен.

— Чёрт, — говорю я и ударяю по рулю. Не сильно, но сигнал срабатывает, пугая сороку, которая взмывает из придорожных кустов в персиково-яркое небо.

Я смотрю, как она уменьшается до точки. Я не уверена, что хочу знать, как ещё Майкл и Грейсон меня обманывали. Но, возможно, в конце концов, я должна это тому мальчику с горной вершины.

К тому моменту, как я въезжаю на подъездную дорожку у домика и глушу двигатель, у меня уже есть план. Я позволю Грейсону высказаться, просто приду, выслушаю его, не буду к нему прикасаться и на этом закончу.

Когда я узнаю всё, тогда и решу, говорить ли с ним когда-нибудь снова. Потому что осознанные решения, в конце концов, всегда самые лучшие.

Правда?