На второе утро в домике мир за окнами выглядит иначе. Солнечный свет отполировал колышущуюся траву до позолоченного блеска, а небо раскинулось каким-то образом шире, чем вчера. Даже пение птиц звучит ярче. Чище.

Я сажусь на край кровати и изумляюсь. Удивительно, на что способны смена обстановки и несколько часов нормального сна.

Утро проходит в суете: я готовлю яичницу-болтунью и французские тосты с клубникой, а потом с удивлением обнаруживаю, что съедаю всё до последнего кусочка. В полдень я оттираю сковородку, когда звонит телефон. Я почти бегом мчусь в гостиную, но, взяв трубку, поникаю.

— О, привет, мам.

— Привет, милая. Как ты? Ты в порядке?

— Да. — Невольная улыбка появляется на лице. — Я в порядке.

Пока она щебечет, я оглядываю вчерашний беспорядок. Как ни странно, вид погасшего фонаря вместе с новой золой в камине и пустыми кружками на очаге — почти заставляет меня почувствовать, будто я и не солгала.

Мы обсуждаем домик: что нужно сделать перед сделкой, будут ли новые владельцы пользоваться им сами или выставят на Airbnb. Но мысли уносятся прочь. К тому моменту, как родители подпишут бумаги, мои три дня с Грейсоном закончатся.

Боже, этот мужчина. Вчера вечером он казался таким оптимистичным, таким уверенным, что сможет воскресить девушку, которая когда-то давно увяла до небытия. А ведь максимум, на что я надеялась здесь, это найти силу, как тогда с Марго. И всё же то, как я выглядела на том фото…

— Мина? Ты меня слышишь?

Я дёргаюсь, возвращаясь в реальность.

— Прости, что?

В голосе мамы звучит тревога.

— Тыуверена, что всё хорошо? Ты какая-то рассеянная.

— Да, всё нормально. Прости. Просто ещё не пила кофе.

Я ещё пару минут успокаиваю её. Когда мы прощаемся, я смотрю на умолкший телефон, и тут же ругаю себя за поведение влюблённой дурочки. Если есть одно правило, в которое я действительно верю, так это то, что женщина никогда не должна ждать, пока мужчина позвонит. Даже вдова со странной тягой к бывшему деверю. Так что я складываю ноутбук в «Порше» и еду в город, снова паркуясь уGrounds for Dismissal.

На входе я уступаю дорогу двум девчонкам лет по двадцать с лишним — с сияющей кожей и горячим кофе в руках.

— Я слышала, онздесь, — щебечет одна подруге. — В Миллбруке. Представляешь? Девина видела его сегодня утром на заправке. Говорит, он ехал на какой-то машине, которую она вообще никогда раньше не видела.

Я задерживаюсь, придерживая для них дверь. Я бы сделала это в любом случае, но ине против подслушать, учитывая, что прекрасно знаю, оком речь.

— Интересно, он вRoadside Inn остановился? — говорит вторая. — Должен был, если Девина видела его уShell.

Я тяжело выдыхаю. Чёрт. Я даже не подумала о том, как сложно найти номер в 04:30 утра в таком городке. Надеюсь, Грейсон не застрял вRoadside. Там все комнаты пропахли сигаретами.

О чём я вообще думала, позволив ему уйти?

Первая девушка улыбается мне на прощание и снова поворачивается к подруге.

— Ну что, пойдём постоим уBurger Shack через дорогу?

— Ага. Только сначала найду помаду, ту, с которой я выгляжу как…

Их голоса растворяются на тротуаре. Я усмиряю улыбку, захожу внутрь за латте с лесным орехом, устраиваюсь в кресле у окна и открываю ноутбук.

Я убеждаю себя, что пришла пораньше чтобы начать следующую статью, но правда в том, что утром, во время разговора с мамой, мне в голову закралась идея. Такая едва зародившаяся и хрупкая, что я боюсь: стоит признать её вслух и она лопнет, как сияющий мыльный пузырь.

Поэтому я стараюсь не думать о том, что делаю, даже когда открываю новый документ Word и начинаю печатать.

Однажды я сбежала от собственной жизни в лес. Видите ли, мой муж умер, и…

Это всего лишь эксперимент, и поначалу я даже не могу сказать, к чему он приведёт, потому что слова приходят рывками. Но вскоре они набирают скорость. По экрану расползаются чёрные лозы текста.

Это словно сорвать кран, который долго был заржавевшим и заклинившим. Столько лет я отталкивала слова, которые хотела написать. Иногда фразы возникали в голове — чаще всего в душе: сочные обороты, чтобы передать ощущение древнего, но нового для меня города, или поля залитых солнцем диких цветов, приветливо колышущихся на ветру.

Я всегда стряхивала их вместе с горячей водой, позволяла утекать в слив, как пене.

Но, возможно, они никогда по-настоящему не исчезали, потому что теперь я выдыхаю их на страницу. Я пишу о звёздном свете, просачивающемся сквозь сосновые иглы, и о том, как свет фонаря делает любимое с детства убежище теплее и уютнее любого места на свете. Я пишу об особом одиночестве, когда запираешь себя там, где когда-то был не один, уже после того, как человек ушёл, и о том, что иногда смена обстановки — это не просто географический сдвиг, а разрушение ментальных стен, возвращение собственной суверенности.

Когда я заканчиваю, моя кружка давно пуста, а грудь вздымается так, будто я пробежала марафон. Я смотрю на телефон. Почти три часа, хотя кажется, что прошло всего несколько минут.

Я быстро пролистываю страницы. Они особенные. Самые честные из всего, что я когда-либо писала. Я захлопываю ноутбук, поднимаю взгляд. И замираю.

Противоположное кресло больше не пустует, как было, когда я пришла. В нём сидит невероятно крупный, невероятно красивый мужчина в кожаной куртке, и смотрит с полным вниманием.

— Привет, — говорит Грейсон.

Я медленно ставлю ноутбук на крошечный столик между нами — так, будто он застал меня за чем-то противозаконным.

— Привет. И давно ты здесь?

— Полчаса, может. — Его длинные пальцы обхватывают кружку, такую же пустую, как моя.

— И что ты делал? — осторожно спрашиваю я.

— Смотрел, как ты пишешь.

Во рту пересыхает. Я хочу удивиться тому, что он понял, чем я занималась, но… нет. — Звучит скучно.

— Нисколько. Это было захватывающе.

— Захватывающе? — повторяю я.

— Да. Твоё лицо. Оно светилось.

Светилось. Мои пальцы вонзаются в подлокотники. Боже, этот мужчина заставит меня сделать что-нибудь, о чём я пожалею, если продолжит разбрасываться такими словами.

— Как ты меня нашёл?

Он усмехается.

— Этот город размером с почтовую марку. И машина Майкла не особенно умеет сливаться с толпой.

— Ага. — Я прочищаю горло и отвожу взгляд, только чтобы заметить тех самых девушек с улицы — они стоят на тротуаре и заглядывают в окно.

Слава богу. Безобидная тема.

— Похоже, у тебя есть фанаты.

Грейсон оборачивается, машет своим поклонницам и снова поворачивается ко мне.

— Да, иногда такое бывает.

Девушки краснеют и прикрывают рты ладонями. Одна машет ему в ответ, хотя он уже не смотрит.

— Тебя это не раздражает? — Я склоняю голову. Не знаю, как бы сама реагировала, если бы за мной постоянно ходили незнакомцы.

— Не особо. — Он пожимает плечами. — Обычно это безобидно, даже если они ждут совсем не того человека, каким я на самом деле являюсь. Меня злит только когда меня фотографируют без спроса. Или когда женщины пытаются меня «починить» — решают, что я какая-то проблема, которую нужно решить.

Я киваю, вспоминая фото, где он холодно отшивает модель в ночном клубе. Странно, но теперь я понимаю это гораздо лучше, познакомившись с ним.

— Кто знает. Может, одна из них когда-нибудь и окажетсятой самой.

Он кривит губы в полуулыбке.

— Может быть. Но та, скорее всего, и взглянуть на меня не захочет.

— Ты ведь знаешь, что мог бы иметь любую женщину, какую захочешь?

Он ставит пустую кружку на столик, кожа тихо скрипит.

— Нелюбую, — говорит он, удерживая мой взгляд.

Я обдумываю это, гадая, не в этом ли и кроется часть притягательности. Я уж точно не из тех, кто легко сдаётся, и, возможно, именно поэтому я его так интригую. Но моя сдержанность лишь следствие утраты Майкла, и тогда Грейсон… кто? Сломанный мужчина, тянущийся к другим сломанным людям? Или нормальный, живой мужчина, которому нравится вызов?

— Ну, по крайней мере тех, что стоят на тротуаре, ты бы мог.

Он фыркает. — Это дети. И я говорю не только о возрасте.

Я снова смотрю на них. Свежие, хорошенькие, с яркими глазами людей, которых жизнь ещё не успела разочаровать. Впереди у них годы и годы возможностей, и они это знают.

Он барабанит пальцами по колену.

— Ты правда можешь представить меня с кем-то вроде них? Вот серьёзно попробуй. Я подожду.

Мой взгляд возвращается к нему, скользя по шрамам — внутренним и внешним, по излому губ. По следам прошлого, будто въевшимся в его кожу.

— Нет, — говорю я. — Ты прав. Это было бы как свести тигра с котёнком. Кончилось бы чем-нибудь плотоядным.

— Вот именно. — Изгиб его губ смягчается. — А раз уж мы с этим разобрались, как насчёт тех чизбургеров, которые я обещал?

Я фыркаю от смеха. Рука сама собой скользит к животу, который всё ещё выпирает после роскошного завтрака. Прошло несколько часов, но мой желудок успел отвыкнуть от такой щедрости, и сейчас в нём просто нет места ни для чего ещё.

— Может, позже? Вечером?

— Вообще-то, это идеально. Мне нужно разобраться с кое-какими рабочими делами, и я хочу сменить отель, но я могу заехать где-то к семи.

— Отлично.

Тон у меня ровный, но сердце начинает колотиться быстрее. Я почти говорю ему, что он может остаться в домике. Почти. Но приглашение застревает где-то чуть ниже горла.

— Увидимся позже.

Грейсон встаёт. Звучит он до омерзения непринуждённо, засранец. Он подхватывает мою пустую кружку и относит её к контейнеру для посуды вместе со своей.

Мелочь. Пустяк. Сделанный с той самой бездумной автоматичностью, которая заставляет меня подозревать, что он даже не замечает, как сошёл с своего пути, чтобы немного облегчить мне жизнь.

Ноя замечаю. И всё ещё думаю об этом, когда он останавливается на тротуаре, чтобы поболтать со своими поклонницами. Они хлопают ресницами. Одна роется в сумочке, достаёт экземпляр какого-то светского журнала, который мне чудом удавалось не видеть, и протягивает его вместе с маркером. Грейсон проводит рукой по своим бесстыдно красивым волосам — что, как я решаю, совершенно несправедливо по отношению к ним, бедняжкам, а потом расписывается на странице, где описан его очередной скандал.

Пока он это делает, поднимает взгляд, смотрит на меня через окно и подмигивает.

Живот сводит. Господи. Если он продолжит в том же духе, я точно сделаю что-нибудь безрассудное. Желание набирает силу внутри меня, дурманящее, сладкое и порочное.

Я опускаю взгляд на значок с фруктом на своём компьютере, пока ощущение не отступает. Когда я снова смотрю, Грейсон уже уносится прочь на чём-то красном. Как и Девина, я не узнаю машину. «Лотус», может быть?

Да какая разница. Дорогие игрушки любил Майкл, не я.

Снаружи девушки склоняют головы друг к другу для короткого совещания, а потом заходят в кофейню. Когда звяканье колокольчика над дверью стихает, они направляются прямо ко мне.

— Привет, — говорит одна. — Извини, что беспокоим, но… вы знакомы?

Я не могу удержаться от улыбки — такая прямота мне нравится.

— Да.

Её ореховые глаза округляются. — Вау. Как?

Я оглядываюсь. Для кофе уже поздновато, и сейчас здесь только я, эти девушки и пожилая женщина с книгой. У меня нет причин скрывать правду от трёх человек.

— Я была замужем за его братом-близнецом. Вот и всё.

— Ого, — говорит вторая. — Близнецом типа… абсолютно одинаковым?

— Ага.

Теперь они обе выглядят впечатлёнными.

— То есть ты замужем за парнем, который выглядит как Грейсон Дрейк?

В груди что-то болезненно перекручивается.

— Была. Он умер.

— Ох. О боже. Мне так жаль. Это, наверное, было ужасно тяжело.

Они замолкают, но не в той испуганной манере «что-же-я-сказала», в которую обычно уходят незнакомцы. Вместо этого их брови сходятся, словно им трудно поверить, что жизнь может быть такой жестокой.

Я решаю, что они мне нравятся.

— Всё в порядке. Ну, то есть ты права, это было тяжело. И до сих пор тяжело. Но жизнь продолжается, и… ты выживаешь, понимаешь?

Одна кивает, хотя я вижу, что всей глубины сказанного она не осознаёт. Надеюсь, ей никогда и не придётся.

— Мы просто хотели зайти и сказать, что ты ему нравишься. Это было очень очевидно, даже с улицы.

Я чуть отклоняюсь назад. — Думаешь?

— Определённо, — говорит вторая. — Ну, это логично. Ты очень красивая. И ещё мы ужасно завидуем.

Я смеюсь над её дружелюбным тоном, но когда веселье проходит, оставшаяся улыбка кажется какой-то потрёпанной по краям. Они так легко об этом говорят. Ты красивая — значит, ты ему нравишься.

Как же мне хочется, чтобы жизнь снова была такой простой.

— Спасибо, — говорю я. — Но, если честно, даже просто быть рядом с ним странно.

— Что? Почему?

— Потому что. Я была замужем за его идентичным близнецом. Которыйумер.

Они смотрят на меня так, будто у меня выросла ещё одна голова.

— И что? — говорит одна.

— Слушай, — добавляет вторая, — я не хочу показаться неуважительной, но тебе надо быть совсем безумной, чтобы не попробовать. Кому какое дело, какая ситуация?

Я моргаю.

— Эм… мне есть?

— Тогда ты точно всё слишком усложняешь.

Я удобнее устраиваюсь в кресле. Хм. Такой настрой… беззаботно-оптимистичный. И эгоцентрично-юный тоже, но, может, в этом нет ничего плохого.

И правда, ну и что с того, что Грейсон похож на Майкла? Насколько я вижу, сходство заканчивается внешностью. И я не обязана хранить мужу вечный целибат. Его больше нет, а я… есть. К тому же, если та папка, которую я нашла, хоть о чём-то говорит, он, возможно, и так не задержался бы надолго.

— Знаешь, возможно, ты права.

— Ну конечно. Просто… если решишь, что у тебя есть дела поважнее, отправь Грейсона к нам, ладно? Было очень приятно познакомиться.

— Взаимно.

Они уходят, оглянувшись с тротуара и помахав мне.

Я смотрю им вслед, пока они не исчезают, потом снова открываю ноутбук. Беззаботный оптимизм. Пожалуй, мне бы он не помешал.

Я открываю браузер и захожу на любимый Travelique.com. Я была там бесчисленное количество раз, каждый, чтобы полюбоваться тревел-журналистикой и фотоподборками далёких мест. Обычно Travelique не публикует материалы о внутренних направлениях вроде Вашингтона, но у них есть статьи с уклоном в природу, так что попытаться стоит.

Я нахожу адрес для приёма материалов, печатаю письмо и прикрепляю свою статью, если это вообще можно так назвать, о поиске утешения в лесу.

Я нажимаю «Отправить» прежде, чем успеваю себя отговорить.

Закончив с этим, я убираю всё в сумку, выхожу на тротуар и ныряю в машину Майкла.

В домике я швыряю вещи на кушетку, натягиваю кроссовки для бега и снова выхожу наружу. На крыльце закрываю глаза и подставляю лицо солнцу. Тепло прижимается к щекам, словно любящие ладони.

Я наслаждаюсь. Не помню, когда в последний раз просто стояла так и ловила момент.

Это чертовски приятно, и когда я бегу, ощущениядругие. Как будто это праздник, а не побег. Я лечу по гравийной дороге, пожирая километры.

С момента смерти Майкла я избегала наших самых счастливых воспоминаний, но сегодня я впускаю их. Пока мимо мелькают прогретые солнцем деревья, я думаю о том, как встреча с ним раскрасила мою жизнь, как сердце разрасталось, заполняя всё тело, когда мы плыли к той подземной пещере в Канаде. Я вспоминаю сияние той последней звёздной ночи на Гавайях — без секса и даже без поцелуев, просто наше совместное существование, целостное и полное. Я снова переживаю тот поток чуда, который накрыл меня в обсерватории много лет назад, когда я посмотрела в эти глаза цвета морской глубины и поняла, что никогда больше не захочу любить никого другого.

Эти мгновения ушли навсегда и никогда не повторятся. И всё же окружающий лес каким-то образом делает эту мысль более выносимой. И впервые я задумываюсь: возможно, вместо того чтобы быть несчастной из-за того, как много я потеряла, мне стоит считать себя счастливой уже потому, что у меня вообще было что терять.

Когда я, наконец, возвращаюсь в домик и встаю под горячий душ, струи словно смывают с меня куда больше, чем пот и грязь. Будто моя голова впервые за полгода выныривает из-под воды. Я ловлю это чувство. Я жадно вдыхаю воздух, по которому так тосковала, и задерживаю его в лёгких.

Потом я смотрю в зеркало. По-настоящему смотрю. Кейт и Грейсон правы — я слишком похудела, но мне всё равно нравится, как мои глаза ловят дневной свет и как волосы касаются линии челюсти.

Девушки из кофейни не врали. Я красивая.

Но я об этом забыла.

Я подчёркиваю это, нанося румяна, наслаивая тени и подводку вокруг глаз. Закончив, я улыбаюсь своему отражению, затем сушу волосы до глянцевого чёрного блеска. Надеваю винно-красную облегающую майку и тёмные обтягивающие брюки.

Отчасти это для Грейсона. Я не стану себе врать. Но ещё — для меня. Это всё то, о чём я писала в статье: декларация, заявление о моей независимости.

Я здесь.

Я выжила.

Я всё ещё имею значение.

Может, пора начать вести себя соответствующе.

Я дополняю образ длинными серьгами и выхожу в гостиную. Разжигая камин, я вспоминаю, что сказала Кейт, будто никогда больше не влюблюсь. Чтоне могу.

Это по-прежнему кажется правдой, и меня это устраивает. Но то, что я не могу снова влюбиться, не означает, что я ушла в монастырь.

Я подумываю позвонить лучшей подруге и сказать ей об этом, но в итоге решаю не делать этого. Она только вразумит меня, а я на самом деле этого не хочу.

Потому что впервые за долгое время сегодняшний день кажется мне идеальным днём для того, чтобы сделать что-нибудь, о чём я потом пожалею.