Я замечаю ожерелье во время прогулки по центру Оаху.

Витая серебряная цепочка поблёскивает в витрине ювелирного магазина, и я останавливаюсь, прижимая пальцы к стеклу. Ожерелье лаконичное, простое. Идентичное тому, которое Майкл потерял в день, когда его посадили.

Шум машин и пропитанное солью солнце отступают, тропический бриз сменяется запахом карамельного попкорна. Я мысленно возвращаюсь к тем ночам в нашей квартире в Сиэтле, которые неизменно заканчивались тем, что мы с Майклом целовались на диване или шептались в темноте. Я до сих пор чувствую, как цепочка путалась вокруг моих пальцев, когда я проводила ладонью по широким линиям его груди.

Моя рука опускается. Господи, это было будто в другой жизни. Я даже не помню, когда мы в последний раз пользовались той попкорницей, только то, что мы привезли её в Сигроув, когда переехали. Я запихнула её в шкаф рядом с посудомойкой, и, кажется, с тех пор она ни разу оттуда не доставалась.

Я делаю шаг от витрины, потом останавливаюсь, не в силах заставить ноги идти дальше. Пять минут спустя я выхожу из ювелирного магазина с пакетом в руке.

Вернувшись в отель, я нахожу мужа на нашем патио с видом на Тихий океан — он наверстывает почту. Рядом с ноутбуком в высоком стакане запотевает безалкогольная пина-колада.

Насыщенный ароматами цветов ветерок треплет его коротко остриженные волосы. Обычно я ни за что не стала бы отвлекать его от работы, но здесь…

Я подкрадываюсь сзади, ставлю пакет и закрываю ладонями ему глаза.

— Угадай кто?

Я чувствую, как он улыбается, щёки упираются в мои ладони.

— Мой самый любимый человек на свете?

— Нет, — шепчу я ему на ухо. — Просто твоя жена.

Когда я убираю руки, он захлопывает ноутбук и разворачивает кресло ко мне. Я забираюсь к нему на колени. Эффект мгновенный, и я даже не знаю, что заводит меня больше — готовность, с которой он бросает работу, или то, как его руки сжимают мою талию.

— Я тебе кое-что купила, — говорю я, задыхаясь.

— Правда? — Его большие пальцы выводят круги по моим тазовым костям, он знает, как я это люблю, но теперь почти никогда не находит на это времени. — Дай угадаю. Это мокрое? Гладкое? И на вкус чуть-чуть как мёд?

Я зажмуриваюсь, когда его пальцы скользят вверх по бокам. Трудно поверить, что он ещё ни разу меня не поцеловал, и всё же в его прикосновениях есть нечто большее, чем похоть. Почтение. Почти поклонение.

И всё-таки, если он решит прижать меня к кровати, а потом мы отметим конец нашего шестидневного воздержания, я вряд ли смогу отказаться.

— Знаешь, по-моему, это как раз всё это и есть.

— О, отлично. — Его руки опускаются. — А то я тут сидел и думал, как бы мне уговорить кого-нибудь принести ещё одну пина-коладу.

Я открываю глаза и вижу, как он ухмыляется.

— Пина-колада, — бесцветно повторяю я. — Ты засранец.

— И ты меня за это любишь. Ну так что ты мне на самом деле купила?

Я смотрю на него сквозь прищуренные ресницы. Ладно. Хочет играть — поиграем.

— Ты узнаешь, если позволишь мне надеть это на тебя.

Он распластывается в кресле, как морская звезда.

— Прошу.

Я наклоняюсь, чтобы достать цепочку из пакета. Всё это время извиваюсь и трусь о него, пока он не каменеет подо мной.

— Вот так. — Я застёгиваю замок с самой невинной миной и отстраняюсь.

Его веки опущены наполовину.

— Ах ты чертовка. Ты же знаешь, что ты злая, да?

— Нет, — отвечаю я. — Этоты злой. Вся эта затея с воздержанием твоя идея.

— Правда?

Я упираюсь ладонями в его плечи. Он на грани того, чтобы сдаться — я вижу это по приоткрытым губам и жидкому блеску в глазах.

Но его самоконтроль оказывается непробиваемым: он вздыхает и берёт меня за подбородок.

— Думаю, сопротивляться тебе это вообще самое сложное, что мне когда-либо приходилось делать.

На миг я подумываю взмолиться, но червячок сомнения шевелится где-то в глубине. Без его чертёжного стола, который обычно его отвлекает, эта неделя опьяняла не меньше, чем самая первая. Может, даже больше, ведь теперь мне не нужно гадать, мой он или нет.

Он мой. Теперь и навсегда.

Что будет, когда мы вернёмся к привычке пожирать друг друга на любой подходящей поверхности?

— Вижу, — говорю я и слезаю с него, бросая многозначительную улыбку на внушительную палатку в его шортах. — Но ты прав. Уговор есть уговор.

Тень пробегает по его лицу. Он поднимает руки и начинает перебирать цепочку.

— Да. И смотри, по крайней мере, у меня есть этот шикарный утешительный приз. Хотя я удивлён, что ты вспомнила.

— Как я могла забыть?

— Это было так давно.

— Десять летне так уж много. Тебе нравится?

Он вытягивает ожерелье и смотрит на него. Когда он улыбается, мрачное мгновение проходит.

— Очень. Я буду хранить его всегда.

Всю оставшуюся часть отпуска он носит его не снимая — в океане, в душе, во время парного парасейлинга, из-за которого пляж сжимается до тонкой ленты, а я всё гадаю, то ли я ненавижу высоту, то ли мечтаю отрастить крылья.

Он снимает ожерелье всего один раз. В ночь перед отъездом мы бредём к пляжу на закате. Майкл садится на песок и тянет меня за собой. Океан вздыхает и ласкает пальцы наших ног. За спиной шуршат пальмовые листья. Мы молчим, пока небо калейдоскопом переливается от розового к лавандовому, а затем к индиго.

Одна за другой загораются звёзды. Я наполовину ожидаю, что Майкл встанет и уйдёт, но он, кажется, доволен просто наблюдать, как надвигается величие ночи. Тишина становится глубже — широкой, гостеприимной, и я переплетаю пальцы с его. Он сжимает их.

Я не знаю, сколько мы так сидим, глядя на звёзды. Может, часы.

— Чёрт, — наконец выдыхает он. — Ты только посмотри. Их же, наверное, миллиарды.

Моё сердце трескается и распахивается настежь, впуская океанскую ночь и чистую, неразбавленную любовь к мужчине рядом со мной. Майкл не ругался… уже годы, наверное, и одно это выдаёт глубину его чувств.

— Видишь вон ту? — Он указывает в небо свободной рукой, не разжимая другую. Песок царапает ладони, но мне всё равно.

Я слежу за его пальцем. Майкл выделил звезду с фиолетовым оттенком, ярче остальных.

— Вижу.

— Она моя любимая.

Я смеюсь. — У тебя есть любимая? Из миллиардов?

— Безусловно. — Он поворачивается и смотрит прямо на меня, отчего перехватывает дыхание. — Она вне всякой конкуренции моя любимая. И знаешь, что в ней самое удивительное? Я узнаю её где угодно. Я мог бы быть… не знаю, в Мексике. В Тимбукту. На другом конце планеты и всё равно поднял бы глаза и нашёл именноэту звезду, сказал бы: «О, вот она». Потому что расстояние не имеет значения. Время не имеет значения. Даже днём, когда я её не вижу, это тоже не важно — потому что она всё равно там. Всё так же ярко горит, потому что просто не может иначе. Всё так же затмевает остальные.

Из меня вырывается тихий, благоговейный звук.

— Ты понимаешь, о чём я?

— Думаю, да, — шепчу я.

— Это ты, — говорит он. — Ты моя звезда. Одна на семь миллиардов.

Я не могу удержаться. Я тянусь к нему.

Он одновременно хватает меня, и мы вместе валимся в песок, его пальцы в моих волосах, мои руки вцепились в его бока, будто я могу держаться за него вечно, будто могу прожитьименно этот миг до тех пор, пока не погаснет солнце.

Его лицо зависает в нескольких сантиметрах от моего. Под моими пальцами его кожа как обжигающий шёлк. Его грудная клетка поднимается и опускается, поднимается и опускается — торопливый ритм идеально вторит обнажённому желанию в его глазах.

— Я так сильно хочу тебя поцеловать прямо сейчас, — говорит он.

Я вдыхаю. Сделай это, пытаюсь сказать, но в этот момент на нас накатывает шальная волна, накрывая холодной водой и колючим песком. Майкл кричит от неожиданности, а я откатываюсь, смеясь и не слишком жалея о поводе продлить эту густую, пульсирующую магию ещё немного. Когда я сажусь и отбрасываю мокрые волосы с глаз, в откатывающейся волне мелькает белое пятно, и я тянусь к нему. Стряхнув песок, нахожу на ладони блестящую раковину пука с аккуратным отверстием посередине.

Я протягиваю её ему.

— Вот. Вот твой поцелуй. Напоминание о том, что ты тоже мой, один на семь миллиардов.

Он криво улыбается, затем берёт раковину, обращаясь с ней так, будто от её сохранности зависит судьба Вселенной. Он снимает ожерелье, продевает пуку и снова застёгивает замок. Раковина ложится ниже ямки у его горла — идеальное украшение для этой прекрасной груди.

— Я никогда это не сниму.

— И не вздумай, — говорю я.

Но уже на следующий день, прямо перед взлётом нашего самолёта, когда я переплетаю пальцы с его, пытаясь унять его тревогу, я хмурюсь. Верхние пуговицы его рубашки, той самой, что снова появилась в рамках подготовки к возвращению в нормальную жизнь, расстёгнуты. В вырезе загорелая, гладкая кожа.

Мои пальцы сжимаются.

— А где твоё ожерелье?

— Что? — Он шарит свободной рукой по шее, глаза открываются шире. — О. Чёрт. Наверное, слетело сегодня утром в океане. Проклятье. Прости.

Я пытаюсь сделать вид, что мне всё равно, но жгучая боль от напрасного подарка вонзается глубоко, и её усиливает то, что Майкл уже снова отдаляется. Ячувствую это. Когда мы выруливаем на взлётную полосу, он выдёргивает руку и начинает возиться с телефоном. Краем глаза я вижу, как он листает фотографии с отпуска.

— Что ты делаешь?

— Ничего. — Он открывает снимок со мной после заплыва с черепахами, нажимает пару кнопок, потом убирает телефон и смотрит в окно. — Просто проверяю, есть ли тут удачные.

— Есть?

— Несколько.

Он звучит непринуждённо, но натянуто, и что-то в линии его плеч отдаляет его от меня так же сильно, как луна. Похоже, эти снимки уже стали просто снимками. Вчера, не имеющее ничего общего с нашим «здесь и сейчас».

— Ты опять нервничаешь? — Мне ненавистен мой умоляющий тон. — Из-за полёта?

— Да, — признаётся он. — Ненавижу этот момент. И, если честно, я совсем, совсем не хочу возвращаться домой.

Последние слова вдыхают в меня надежду.

— Ничто не обязано меняться, знаешь. Мы могли бы остаться теми людьми, какими были здесь.

Когда он наконец снова смотрит на меня, я вижу всё, что мне нужно знать: каменную безысходность, высеченную в каждой черте его лица.

Ничего не изменится. Мы вернёмся домой и снова вольёмся в ту же рутину, в которую сползли много лет назад. Он отложил работу на целых десять дней, но больше не может противиться её сиренному зову.

— Хотел бы я, чтобы это работало так, — говорит он.

— Это могло бы, — шепчу я.

Его рот кривится. — Скажи мне кое-что.

— Что?

Он тянет с ответом так долго, что у меня скручивает живот.

— Ты счастлива? Со мной?

— Конечно. Я люблю тебя. Я бы вышла за тебя замуж снова, если бы могла. — Хотя бы ради этого одного отпуска.

— Ты уверена? — спрашивает он. — Мне правда нужно знать. Ты никогда не думаешь о прошлом? Не жалеешь, что не сделала всё иначе?

Я хмурюсь. Он никогда так не говорит.

В паузе я подумываю признаться во всём. В том, что при всей щедрости, с которой он дарил мне мир, я хотела бы, чтобы он покупал мне меньше и отдавал больше себя. В том, как я оплакиваю ту лёгкую уязвимость, что когда-то была для него естественной, до того, как Грейсон его сломал.

В том, как порой я задавалась вопросом, какой была бы моя жизнь, если бы я тогда села на самолёт в Грецию, или что вышло бы из мечты стать тревел-журналисткой.

Но я снова и снова променяла бывсёэто на большее количество таких недель, как эта.

И потому я говорю ему полуправду, хотя бы как способ попросить его не отгораживаться от меня снова. Тем более теперь, когда я знаю без тени сомнения: мужчина, в которого я влюбилась, всё ещё существует. Он смотрел мне в глаза всю эту неделю.

— Нет. Никто и никогда не смог бы сделать меня счастливее, чем ты. И наша жизнь, и то, как ты стараешься заботиться обо мне… это значит для меня всё. Ты значишь для меня всё, Майкл.

Это моя последняя попытка закрыть расширяющуюся пропасть. Ухватиться за эту версию его и заставить её остаться. Но он лишь кивает и замолкает, его широкие плечи становятся стеной, когда он снова отворачивается к окну.

Уязвлённая, я смотрю вперёд и тыкаю в экран, пока не включается какой-то фильм про ниндзя.

Я смотрю его, почти ничего не видя. Всё это время я думаю об ожерелье. О том, насколько точно его потеря служит метафорой нашего брака.

Вот я — отдаю себя, предлагаю ему что-то ценное, а он просто… позволяет этому ускользнуть.

Мы не разговариваем до конца полёта. Лишь после посадки в Сиэтле, когда он освежается в туалете, он, наконец, расслабляется настолько, чтобы начать разговор.

По дороге домой я пытаюсь списать это молчание на его страх перед полётами. Но наш секс той ночью впервые ничего мне не даёт. Он механический, пустой, и я не понимаю, как десять дней вулканического напряжения могли закончиться таким пшиком.

Но так и есть. А утром его сторона кровати пуста. Он уже в своём кабинете; даже из коридора я слышу целенаправленный шорох карандаша по бумаге.

Я смотрю в потолок, пытаясь распутать клубок в груди. Поражение и надежда борются за верх, и я чувствую, как подхожу к переломному моменту.

Я могу сдаться или могу продолжать. Продолжать пытаться.

Постепенно мысленная пыль оседает. Ответ становится мучительно очевидным.

Брат Майкла мог оставить на нём шрамы много лет назад, но он не погасил ту искру, что когда-то нас свела. Гавайи доказали: у меня всё ещё есть шанс получить всё — нашу жизнь здесь плюс того неповторимого мужчину, который сидел со мной на пляже и смотрел на звёзды.

Мне просто нужно снова найти путь к нему.

И если придётся я буду искать его всю оставшуюся жизнь.