Плотоядные, нагло-оценивающие, голодные — они оба понимали: именно сейчас должно случиться то, о чём каждый из них думал по ночам.

Дыхание Бари участилось.

Одно мгновение — и он, словно пантера, оказался рядом с Лилис. Она даже не успела моргнуть, как оказалась в его объятиях.

Он запустил руку в её огненную копну волос, притянул к себе — и их губы столкнулись в поцелуе, который был слишком долгим, слишком требовательным, чтобы остаться просто поцелуем.

Лилис едва удержалась на ногах и облокотилась на столешницу, чувствуя, как по телу пробегает горячая волна.

Дальше всё произошло стремительно, почти неосознанно — как будто их тела сами знали, что делать.

Стол, приглушённый свет, их сбившееся дыхание, приглушённые звуки, которые они пытались удержать в себе…

И то, как они на мгновение замерли, прижавшись друг к другу, будто боялись разрушить хрупкое, но невероятно сладкое мгновение.

Когда всё стихло, Лилис обвила руками его шею, а Бари, всё ещё удерживая её, прошептал ей в ухо — низко, хрипло, почти требовательно:

— Это было лучше, чем я представлял. Но мне этого мало. Я приеду к тебе сегодня. Согласна?

Лилис мягко высвободилась из его рук, поправляя тунику. В её взгляде мелькнуло разочарование — и лёгкая, почти девичья смущённость.

— Сегодня обед у Шерифа. Вся семья собирается… Если хочешь, я приду к тебе вечером сама.

Бари нахмурился:

— У меня Дон. Ты знаешь его репутацию. Не хочу, чтобы ваши имена даже рядом стояли в разговорах.

Лилис криво усмехнулась:

— У тебя Дон, а у меня Сат.

Бари резко поднял голову:

— Что он делает у тебя?

— Живёт, — спокойно ответила она. — Он же с Ареса. Всегда останавливается у меня, когда приезжает. Мы друзья.

Бари сжал челюсть, но взял себя в руки:

— Ладно. Я решу это. До отправки на Голубой Марбл он может жить при лаборатории. Или я найду ему жильё, достойное моего заместителя.

Лилис слегка коснулась его губ кончиками пальцев — коротко, почти дразняще — и, поиграв глазами, вышла из кабинета.

В коридоре она подошла к Сату, чмокнула его в щёку и весело сказала:

— Он сказал, что подыщет тебе жильё, где ты сможешь жить и работать до отлёта.

Сат довольно улыбнулся:

— Я не сомневался, что тебе он не откажет. Видела проект?

Лилис, не отвечая прямо, бросила взгляд на дверь кабинета и тихо сказала:

— Советую тебе завтра зайти к нему до совещания.

Xxx

— Хорошо, что ты пришёл пораньше.

Бари оторвал взгляд от бумаг и жестом указал Сату на стул.

Сат, как обычно, блаженно развалился в кресле, поигрывая световым стилусом[1] между тонкими пальцами — расслабленный, уверенный, почти ленивый.

— Ты, как мой заместитель, должен узнать это первым, — начал Бари.

Он развернул скрученный в рулон набросок.

Тонкие аристократические черты Сата вдруг стали неприятно резкими.

Или это Бари так увидел — но перемена была очевидной.

— Ты хочешь сказать, что новый обитатель будет похож… на Избранных?

В голосе Сата смешались недоумение и тревога.

Бари молча кивнул.

— Это походит на театр абсурда. Нет, хуже — на бредовую иллюзию. Скажи, что это солёная шутка.

— Отнюдь.

Сат втянул голову в плечи, развёл руками:

— Они должны быть нашей противоположностью.

Бари встал, подошёл к нему и склонился над сидящим помощником, опершись одной рукой о стол, другой — о спинку кресла.

Он нависал над Сатом, как орёл над добычей.

— А кто это сказал? Это моё творение. Моё видение. И я желаю, чтобы он был венцом предыдущих сотворений. Ты же не будешь отрицать, что Избранные — верх совершенства? Так почему бы не взять это за образец?

В глазах Сата вспыхнуло беспокойство. Он прекрасно понимал: такой подход делает Бари неприкасаемым. Критика становится невозможной по определению.

Но бунтарский дух взял верх. Сат резко поднялся, отодвинув руки Бари, и, высоко вскинув голову, произнёс:

— Сначала тебе нужно получить большинство голосов Совета. А я не уверен, что Избранные поддержат эту…

Он хотел сказать «бредовую», но, улыбнувшись своей хищной, почти гипнотической улыбкой, закончил:

— …экстраординарную идею.

И, гордо вскинув голову, вышел из кабинета.

Бари тихо пробормотал:

— А ты, красная твоя рожа, как я понимаю, против.

Когда дверь кабинета мягко закрылась за его спиной, Сат остановился в коридоре. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он дышал ровно, спокойно — почти медитативно.

Но внутри него происходило совсем другое.

Не вспышка гнева.

Не ревность.

Не обида.

Эти чувства были слишком примитивны, слишком шумны.

Сат никогда не позволял себе шумных эмоций.

Внутри него медленно, методично, как включающийся механизм, запускалось холодное, точное, математическое недовольство.

Он мысленно воспроизвёл сцену:

Бари, нависающий над ним.

Тон, которым тот говорил.

Уверенность, граничащая с самодовольством.

Сат слегка приподнял подбородок. Его глаза сузились — не от злости, а от концентрации.

«Он считает, что может позволить себе всё.

Он считает, что его вдохновение — это закон.

Он считает, что я буду стоять в стороне и смотреть, как он превращает проект в собственный пьедестал.»

Он медленно выдохнул.

«Пусть считает и наслаждается моментом.

Он сделал шаг вперёд — спокойный, уверенный, почти ленивый. Но в этом шаге была скрытая сталь.

«Я не буду кричать.

Я не буду спорить.

Я не буду бросать вызов в лоб.

Это делают слабые.»

Он провёл пальцем по гладкой поверхности стены, будто проверяя её на прочность.

«Я просто подожду.

Сат слегка улыбнулся — тонко, почти незаметно. Улыбкой человека, который уже видит несколько ходов вперёд.

И пошёл дальше по коридору,

ровно, спокойно, как будто ничего не произошло.

Но если бы кто-то мог заглянуть в его мысли, он бы понял:

в этот момент родился противник, который никогда не действует импульсивно,

но всегда — эффективно…

… Через некоторое время дверь снова открылась, и шумная толпа лаборантов из Совета ввалилась внутрь. Они что-то обсуждали, смеясь, но, увидев напряжённое лицо Бари, мгновенно стихли.

Сата среди них не было.

Все расселись.

Бари бросил многозначительный взгляд на Лилис — но её лицо было абсолютно спокойным, будто вчерашнего не существовало.

— И о чём был смех? — спросил он, стараясь выглядеть непринуждённым.

— Лексерман рассказывал об истерике своей жены вчера, — за всех ответил Дай-Чин и снова прыснул смешинкой между губ.

Затем, утирая выступившую слезу, он продолжил:

— Короче, вчера он вернулся домой после Совета, его жена была убита горем. Когда он спросил, что произошло, она, заламывая руки и чуть ли не бившись головой об стенку, поведала, что случилось, пока он отсутствовал.

Все дружно снова хихикнули, а Дай-Чин рассказывал дальше:

— Но мы смеялись не от того, что произошло, а над тем, как он рассказывал.

Дай-Чин, начал подражать грассированию Лексермана:

— Вместе с рыданиями, надрывающими ее силиконовую грудь, из-под наклеенных ресниц по ботоксным губам потекли слезы… а все из-за того, что гелевый ноготь сломался, зацепившись за наращенные волосы.

Все присутствующие снова залились дружным хохотом. Бари улыбнулся тоже, отметив про себя, что его законник в одной фразе умудрился описать свою жену. Потрясающее умение.

Пока стихал хохот, Бари развернул эскиз с новым обитателем планеты.

Смех стих мгновенно.

Для Бари наступило время «Х». Он внимательно наблюдал за лицами.

Нерина — восторг.

Дай-Чин — непроницаемость.

БуБу — одобрение и уже работающая мысль.

Физия — спокойное изучение.

Лексерман, сложа руки на груди, прошептал:

— Неожиданно, но в этом что-то есть.

И Лилис.

Она сидела, опустив голову, не глядя ни на Бари, ни на эскиз.

Бари понял: Сат уже говорил с ней.

Но что она думает — было непостижимо.

«Лексерман воздержится. Сат против. Дай-Чин, скореевсего, тоже. Этодва.

Нерина, БуБу, Физия — за. Это три.

Остаётся Лилис.»

Он смотрел на неё пытливо.

Она подняла взгляд — и в нём не было ничего.

Пустота.

Холодная, ровная, непроницаемая.

— Итак… ваше мнение, — хрипло произнёс Бари.

Лилис встала.

И Бари физически почувствовал, как холодный липкий страх прошёл вдоль его позвоночника.

— Бари, — голос Лилис звучал глухо, почти загробно, — выражу общее мнение, если скажу, что это совершенно не то, чего мы ожидали.

Она сделала паузу, обвела взглядом присутствующих.

В комнате повисла тягучая, тревожная тишина.

— Не скрою, мы обсуждали, каким может быть и должен быть новый обитатель. Но…

Она снова замолчала, будто взвешивая каждое слово.

И вдруг — словно солнце прорвало тучи — Лилис улыбнулась открытой, яркой улыбкой и выпалила:

— Но то, что сделал ты, — это гениально.

В следующую секунду весь Совет поднялся.

Аплодисменты разорвали тишину.

Гулкие, искренние, восторженные.

Бари испытал такой мощный прилив счастья, что на мгновение даже забыл дышать.

Это было не просто признание — это было подтверждение его пути, его видения, его внутренней правоты.

Барри испытывал дикий восторг, высочайшее наслаждение, даже не сравнимое с тем, что подарила ему Лилис вчера.

Он смотрел на нее глазами, наполненными светом и безмерным счастьем. Этими словами она дала ему радость бытия и душевную гармонию. И он был признателен ей.

Лексерман, привычно трогая нос, неуверенно произнёс:

— Я полагаю… в таком случае, когда все согласны… мнение твоего зама уже не имеет значения?

Бари открыл рот, чтобы что-то сказать, но Лилис опередила его:

— Сат был здесь до нас. Ведь так, Бари? Он видел проект — и он в восторге. Но срочные дела на Аресе заставили его покинуть Тильбюри на несколько дней.

Она говорила быстро, уверенно, не оставляя пространства для сомнений.

Бари восторженно и с благодарностью смотрел на Лилис, которая непроизвольно прогнула спину, выдвигая вперед грудь, явно давая понять главному конструктору, что она, вернее, ее тело, ждет немного другой благодарности.

Внутри Бари что-то горячо дрогнуло.

— Раз ни у кого нет возражений, — громко сказал он, — принимаем этот образец за руководство к действию.

Он улыбнулся, желая поскорее распустить Совет.

— Чем быстрее мы проведём подготовительный цикл, тем скорее отправимся на Голубой Марбл для окончательной сборки нового обитателя.

Совет зашумел, собираясь.

Лилис бросила на Бари короткий взгляд — тёплый, обещающий — и они вместе покинули научный центр.

Несколько дней они провели в загородном доме шерифа — вдали от Пантеона, от обязанностей, от чужих глаз.

Эти дни стали для них чем-то большим, чем просто отдыхом: они сближали, размывали границы, открывали друг друга заново.

И когда они вернулись, между ними уже существовала связь, которую невозможно было не заметить.

Тем временем Сат, получив всю документацию, вынужден был признать самому себе:

проект действительно оригинален.

И Бари — этот выскочка, этот выпендрёжник — всё же талантлив и творчески одарён.

И, как всегда, гениальное оказалось простым и лежащим на поверхности.

Сат с головой ушёл в работу: планирование, операционные модели, схемы, расчёты.

Проект «Голубой Марбл» поглотил его полностью.

[1] Стержень, заострённый конец которого использовался для нанесения текста