Герр получился умным и сообразительным, обаятельным и смелым. Он схватывал всё на лету, и каждый лаборант стремился вложить в него максимум знаний.

Но Бари, помня наставления Рода, давал ему свободы, которых не было ни у одного Избранного: он позволял Герру давать названия предметам и явлениям, выбирать и выражать свои желания.

И Герр пользовался этим с жадностью того, кто желает вобрать в себя как можно больше. Иногда он смеялся — коротко, неожиданно, будто сам удивлялся звуку, который издаёт его тело.

Иногда замолкал, глядя куда-то в сторону, словно ловил мысли, которые ещё не умел формулировать.

Бари наблюдал за ним и чувствовал, как внутри растёт странное ощущение: смесь гордости, тревоги и чего-то похожего на… надежду.

Герр развивался быстрее, чем предполагали расчёты.

Но больше всего новый обитатель тянулся к Лилис. Когда он видел её, его лицо озаряла искренняя улыбка — не алгоритм, не социальная реакция, а что-то живое.

Если они сталкивались случайно, он смущался и радовался одновременно — странное сочетание, которое Бари не мог объяснить.

Герр слушал её с вниманием, которого не удостаивался никто другой. Он задавал Лилис много вопросов не о бытие, а о ней самой, как будто хотел знать про неё всё.

И когда она говорила с другими мужчинами, внутри него поднималось что-то тёмное, горячее, неприятное. Он не знал слова «ревность». Но он знал эти ощущения. Он желал, чтобы Лилис смотрела только на него.

Однажды Лилис разговаривала с юристом Лексерманом. Он что-то объяснял ей, размахивая тонкими пальцами, и время от времени наклонялся слишком близко, будто проверяя её реакцию.

Герр стоял в нескольких шагах, делая вид, что рассматривает голографическую панель. Но его внимание было приковано не к экрану.

Он смотрел на Лилис.

Точнее — на то, как она слушает Лексермана: спокойно, сосредоточенно, чуть наклонив голову. На то, как законник позволял себе улыбаться ей слишком открыто. На то, как его голос звучал мягче, чем когда он разговаривал с Герром.

В груди нового обитателя что-то сжалось в плотный комок, как будто кто-то изнутри взял его потроха и сжал в кулак.

Он сделал шаг ближе — бесшумно, почти инстинктивно. Лексерман продолжал говорить, не замечая его. Герр уже был готов накинуться на законника, но в этот момент Лилис подняла взгляд, и её глаза на мгновение встретились с глазами Герра.

И в этот миг его внутреннее напряжение ослабло, будто кто-то отпустил сжатую пружину. Лилис едва заметно улыбнулась ему.

Герр выпрямился и улыбнулся ей в ответ. Потом перевёл взгляд на Лексермана и недовольно приподнял бровь.

— Похоже у него есть вопросы к тебе, — предположил юрист. — Надо записать в журнал наблюдений, что он нетерпелив. Пусть Нерина с ним поработает.

Герр часто наблюдал за Лилис из-за деревьев, изучая её жесты, походку, взгляд. И каждый раз, когда она замечала его, он чувствовал, как сердце начинает биться быстрее.

Лилис тоже замечала перемены.

Только рядом с ней Герр выпрямлялся, словно хотел казаться выше. Находясь рядом с ней, он поправлял волосы, трогал лицо, будто проверял, всё ли в порядке. Разговаривая, он старался коснуться её — легко, мимолётно, но всегда.

Герр начал замечать, что его тело живёт своей жизнью, когда Лилис рядом. Сердце бьётся так сильно, что кажется — вырвется наружу. Кожа покрывается крошечными каплями пота. А внутри становилось тепло, почти жарко.

Его пугало, что он не может объяснить себе, почему это происходит только с ней.

«Мне нужно поговорить с кем-то…, — решил он. И перебирал варианты:

Нерина?

Она решит, что это из-за неё. Нет.

Дай-Чин?

Он слишком серьёзен. У него такого не бывает.

Сат?

Он будет смеяться. И поддевать. И говорить гадости. Нет.

Бари?

Нет. Только не он.

Он добр. Он заботится и учит меня. А если то, что я чувствую, — ошибка… Я не хочу его разочаровать».

Герр остановился.

БуБу.

Да!

БуБу не смеётся, не осуждает и объясняет всё просто.

— Он поймёт, — тихо сказал Герр сам себе. И направился к дому техника.

В отличие от большинства лаборантов, живущих на космолёте, БуБу построил себе дом на планете — небольшой, из белого камня, с деревянными окнами, выходящими в сад.

Герр долго стоял перед этим строением, словно перед чем-то сказочным.

Он никогда не видел домов.

Он коснулся массивной кованой ручки, нажал — и дверь мягко, бесшумно подалась.

В этот миг ему пришла странная мысль: за такой дверью можно спрятать что-то ценное… или спрятаться самому — от кого-то, кого не хочешь видеть.

Перед глазами всплыл Лексерман с его вечным прищуром и длинным носом, который он совал куда надо и куда не надо.

Герр вошёл. Внутри была тишина, лишь где-то в глубине звучала негромкая музыка — мягкая, тягучая, словно туман.

Комнаты перетекали одна в другую, разделённые лёгкими ширмами, занавесями, полупрозрачными перегородками.

Герр хотел позвать БуБу, но взгляд зацепился за картины на стенах.

Он шёл, крутя головой, разглядывая полотна, белые кожаные балки на потолке, мягкие тени от ламп.

Он остановился перед тяжёлыми занавесями, перекрывавшими проход.

В этот момент музыка оборвалась — и дом погрузился в тишину, прерываемую странными, непонятными звуками. Не стон, не вздох, не шёпот — что-то среднее, что-то тёплое, влажное, ритмичное.

Герр перебирал в памяти всё, чему его учили, но не находил аналогов.

Он наклонился и заглянул в узкую щель между занавесями.

На большой резной кровати, под прозрачным балдахином, лежали двое. Нагое, сильное тело накрывало другое — более хрупкое и гибкое. Мускулистые бёдра двигались в ритме, от которого по спине Герра пробежал холодок.

По длинным чёрным волосам, рассыпавшимся по спине, он узнал Дай-Чина. Тот склонялся к лицу женщины — и по её звукам было ясно: прикосновения были не болью, а наслаждением.

Герр замер.

Первым порывом было — спасти женщину. Но вдруг стройные женские ноги обвили спину Дай-Чина, притягивая его ближе.

Герр стоял, как зачарованный. Он слушал их дыхание, их стоны, их ритм — и в нём самом что-то откликнулось.

Что-то тёплое, тяжёлое, нарастающее. Он почувствовал, как его естество наливается силой, тяжелеет, поднимается.

Он отпрянул от занавески, ошеломлённо глядя вниз. Прикоснулся — и по телу пробежала дрожь, сладкая и пугающая.

— Та-та-та… — раздался за спиной язвительный голос.

Герр вздрогнул.

Сат стоял, скрестив руки, и смотрел на него с головы до ног — взглядом, в котором смешались неодобрение, насмешка и странное любопытство.

— И что это ты тут делаешь? — протянул он.

Герр молчал, краснея до корней волос.

Сат усмехнулся, наклонился ближе:

— Никому не рассказывай, что ты видел. И уж точно — что стало с твоим естеством. Это будет наш секрет.

— А что такое… секрет? — выдохнул Герр, чувствуя, как возбуждение отступает.

— То, что скрывают от других, — пояснил Сат. — То, что не подлежит разглашению. Понял?

Герр кивнул.

— Ну и иди отсюда, — махнул рукой Сат. — Иди, пока тебя не заметили.

Герр бросился к выходу.

Сат крикнул ему вслед:

— А зачем ты вообще приходил?

Но Герр уже исчез.

Сат повернулся к занавесям и резко распахнул их. Дай-Чин и Нерина в спешке натягивали одежду.

Комната была наполнена запахом кожи, пота, цветов и чего-то живого и возбуждающего.

«Какая шикарная женщина среди роскоши, созданной для неё Булатом», — пронеслось в голове Сата. — Но она этого беднягу всё равно не ценит».

Он бросил взгляд на серебряное зеркало. И представил, как Нерина стоит перед ним нагой, расчёсывая золотым гребнем свои ниспадающие по телу, как плащ, кудри. А её хромой, потный муж в это время собирает каркасы новых обитателей.

И вдруг — вместо Нерины — перед его мысленным взором возникла Лилис со своей рыжей копной непослушных волос.

Сат резко тряхнул головой, отгоняя видение.

— Если ОН узнает, — сказал он, чуть хриплым голосом, поворачиваясь к любовникам, — он убьёт вас обоих.

— Бари плевать, — фыркнула Нерина. — Он всегда был на стороне своего распутного братца.

Сат посмотрел на неё долгим, издевательским взглядом, наклонился и прошептал нарочито громко:

— Я имел в виду твоего мужа. Уважаемого всеми БуБу.

— Ой, — вставил Дай-Чин, — я тебя умоляю. Он сам кувыркается с Алексой.

Сат расхохотался — громко, искренне, почти до слёз. Но смех оборвался резко, будто кто-то перерезал нить. Лицо его изменилось, стало серьёзным, внимательным, почти холодным.

— Держу пари, — произнёс он, — что на всём Тильбюри, да и на Аресе в придачу, не найдётся существа более равнодушного к женским прелестям, чем БуБу. Именно поэтому я не обвиняю Нерину.

Нерина вскинула подбородок, но промолчала.

Дай-Чин вспыхнул:

— Но то, чем мы занимались, естественно и дозволительно!

Сат хмыкнул.

— Естественно — да. Дозволительно — смотря где. Но уж точно не в браке.

Он похлопал Дай-Чина по плечу — легко, почти дружески, но в этом жесте было что-то хищное.

— Именно поэтому, мы все вольные птицы. Но самое отвратительное — вас застукал обитатель.

Нерина и Дай-Чин переглянулись — в их глазах мелькнул страх.

— Будем надеяться, что он будет молчать, — пробормотал Дай-Чин.

— Меня беспокоит не это, — продолжил Сат.

Они снова переглянулись — теперь уже настороженно.

Сат медленно, почти лениво произнёс:

— Кто-то засунул в лимбическую систему обитателя вместе с необходимым комплектом ещё и психогенную эрекцию. Этого не было в проекте.

Он развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Его шаги растворились в коридоре, оставив после себя тягучую тишину.

— Нам больше не стоит встречаться здесь, — первой нарушила молчание Нерина.

Голос её был ровным, но в нём слышалась тревога.

— Сат — циничный плут, но умен и хитер. И насчёт моего мужа он прав. Булат… если узнает… он убьёт нас.

— Краса моя… — прошептал Дай-Чин.

Он заключил её в объятия. Глаза Дай-Чина потемнели, тело напряглось. Он впился в женские губы. Его язык ворвался в её рот, и их дыхание смешалось. Он нащупал сквозь тонкую ткань затвердевший сосок — и мир для него исчез.

Дай-Чин повернул Нерину спиной, наклонил, оголив её бёдра. Приподнял свою удлинённую робу — и одним толчком вошёл в неё, горячий, жадный, забывший обо всём.

А в это время…

Булат Булатович сидел перед монитором. Он смотрел на происходящее в своём доме — и не чувствовал ни ярости, ни удивления. Только тяжёлую, вязкую боль.

Он и сам не знал, зачем при постройке установил невидимые камеры. Наверное, надеялся убедиться, что его подозрения — ложь.

Он и без них догадывался о похождениях жены на Тильбюри. Ему не раз говорили, что с ней был каждый, разве только что не ленивый.

Он, доверчивый и глупый, думал, что это было до того, как он получил разрешение Великого Шерифа жениться на Нерине, и что жена, перенасытившись мужскими телами, будет ему верна.

Отнюдь!

Булат отключил видео и, откинувшись на спинку стула, со страдающим выражением лица закрыл глаза.

— Пустоголовый простофиля… — прошептал он, обругав себя.

Он поднялся и ушёл в мастерскую.

Через несколько часов он сидел над небольшим предметом — золотой диадемой, инкрустированной мелкими бриллиантами.

Он держал её в руках, поворачивал к свету.

Камни вспыхивали так ярко, что слепили глаза.

— Это не алмазы, — тихо сказал он. — Это мои слёзы будут украшать твою голову, Нерина.

Он вздохнул.

Красота жены питала его талант. А его гнев на неё рождал шедевры.