События вдруг понеслись так быстро, словно на том самом Рогатике Кари, что я перестала успевать понимать, где заканчивается один страх и начинается другой. Ещё недавно мне казалось, что самым страшным в жизни был побег из родного мира.

Тогда мы шли через бесконечные сугробы, и снег вокруг был не мягким белым покрывалом из детских сказок, а мёртвой, слепящей пустыней, под которой прятались проклятые жуки. Мы много раз едва не погибали.

Там, в белом мраке, я впервые по-настоящему поняла, как звучит отчаяние. Оно шуршит снегом по лицу и говорит, что сил больше нет, что впереди ничего нет, что проще лечь, закрыть глаза и позволить холоду сделать своё дело.

И каждый раз в последний миг нас спасал он. Наш драгоценный господин Ирчин. Тогда я ещё не понимала, кем он был на самом деле. Для меня он оставался господином, страшным и великим, но всё же тем, кто шёл рядом с нами, кто видел наши слабости и разделял вместе с нами все тяготы пути. Кто вытаскивал нас с тонкого льда, кто не позволял ужасающим тварям забрать тех, кто уже сам почти перестал за себя держаться.

Потом был мир жуков. Тягостный. Гнилой. Лишённый даже светила. Мир Ссшорс, где небо заменяли каменные своды, а вместо ветра по тёмным пещерам ходил бесконечный шорох лап. Там было трудно понять, когда день сменяется ночью, точнее вообще не понятно, а ведь я очень сильно повысила свои характеристики.

Да и был ли там день вообще? Ведь свет ламп казался чужим. Он цеплялся за влажные стены, за хитиновые наросты жуков, за острые камни, но не мог прогнать тьму полностью.

Да и это проклятый стрекот мерзких жуков будил меня посреди сна, казалось, бесчисленное количество раз. Иногда я просыпалась резко, с зажатым в горле криком, хватаясь за лук, не понимая, где нахожусь. Вокруг шевелились тени, кто-то из гнолов тяжело дышал, а дозорные переговаривались низкими голосами и я понимало что это мне только снится.

И только теплота господина успокаивала моё сердце. Даже когда он являлся перед нами в воинственном облике могучей тени, даже когда от одного его присутствия воздух становился плотнее, а колени сами просили склониться, я чувствовала: рядом с ним можно жить. Не легко. Не безопасно в простом смысле. Но жить. Потому что его сила не была равнодушной к нам.

Потом был отравленный мир псоглавцев. Вонючий. Наполненный ядовитым воздухом. Впрочем, к псоглавцам я даже успела привыкнуть, хотя вначале мне казалось, что это невозможно. Их запах пробирался под одежду, в волосы. Они рычали, смеялись, дрались, ели так, словно боялись, что пища убежит с тарелки, и смотрели на нас то с подозрением, то с ленивым интересом хищников.

Но даже этот мир не стал нашим домом. Он тоже сменился. Слишком быстро чтобы успеть к нему привыкнуть и это несмотря на то, что там удалось построить целый город.

Как будто нас всё время вели не от места к месту, а по ступеням какой-то огромной лестницы, конца которой не было видно. На фоне этих переживаний рост уровней и даже перерождение словно прошли мимо меня. Другие радовались, тревожились, спорили, разглядывали себя, проверяли силу рук, скорость движений, новые способности. Как например Кари долго переживала из-за изменившегося цвета кожи, хотя, как по мне, в этом не было ничего ужасного. Она стала иной, да. Но разве мы все не стали иными?

Я не разделяла её тревоги. Как не разделяла восторга Джун и особенно мелкого Рю по поводу способности Теневого шага.

Они снова и снова исчезали в тенях, появлялись за спиной друг у друга, смеялись, спорили, кто быстрее, кто ловчее. Рю вообще был в полном восторге наблюдая за своей матерью, будто это он получил боевую способность, а не она. Я смотрела на них и пыталась улыбаться, но внутри не чувствовала того же пламени радости.

Ведь мы в основном пользовались дальнобойными луками. В бою мне важнее было натянуть тетиву, удержать дыхание, увидеть цель, выпустить тяжёлую стрелу и сразу взять следующую. Теневой шаг, конечно, мог спасти жизнь. Мог позволить уйти из-под удара. Мог стать даром в рукопашной. Но для меня, привыкшей держаться за спинами наших огромных штурмовиков, он не казался чудом.

Настоящее чудо было в другом. В возвращении из мира жуков в наш прекрасный город. Город, наполненный светом. Светилом над головой. Чистыми улицами. Тёплыми ваннами, которые дарили такое наслаждение, что после них хотелось плакать от одной мысли, что когда-то я считала нормальным просто вытирать грязь снегом или грубой тряпкой. Там были невероятно удобные устройства, которые старшая жрица Лея Фрет называла синтезаторами пищи. По одному мановению еда наполняла тарелки, и не нужно было гадать, хватит ли запасов до следующего перехода, не испортилось ли мясо, не отравлена ли вода.

Но даже это оказалось не самым важным. Главное случилось позже. Вознесение. Открытие правды. Понимание сути нашего господина. Он был не просто спасителем. Не просто тем, кто сильнее всех и мудрее всех. Он был нашим Богом. Настоящим, истинным Богом, от взгляда на которого сердце замирало. Тем, кто даровал надежду.

После этого открытия возвращение в мир жуков показалось почти незначительным. Да, там снова была тьма. Да, снова стрекотали инсектоиды, трещали панцири убитых жуков, шипела кислота, гремели приказы. Да, снова приходилось держать лук до боли в пальцах, идти через тоннели, спать в тревоге и просыпаться от чужого визга.

Но теперь мы знали правду. Наш господин был Богом. А значит, всё, что происходило с нами, имело смысл.

И очень скоро нам снова пришлось строить новый город. Ещё один. Более суровый, более величественный, с крепкими стенами, с будущими домами, с местами для мастерских, с дорогами, которые пока казались лишь полосами грязи, камня и снега. И, конечно, с храмом, о котором говорили все, даже если сам наш Бог велел сначала заняться более насущными вещами.

Храм всё равно жил в наших мыслях. Он ещё не поднялся над землёй, но уже был в наших сердцах.

Я представляла его высоким, таким, чтобы его шпили царапали небо домена, пусть это небо и было странным, чужим, с ядовитым зеленым оттенком. Представляла широкие ступени, белый снег на камне, золотой свет, голос верховной жрицы, общий хор молитв. Представляла место, куда можно прийти после любого ужаса.

Но после воля нашего Бога перенесла нас в мир мёртвых. Тесэр. Само название мне не нравилось. Оно ложилось на язык холодной пылью.

Мир мёртвых тяготил с первого взгляда. Его тусклая звезда висела в небе, как больной глаз старого чудовища. Она не грела. Не радовала. Не давала настоящего дня. Под её светом всё выглядело выцветшим: камни, песок, лица, оружие, даже собственные руки в перчатках экзокостюма.

Этот свет изматывал саму душу. Он шептал, что всё уже случилось. Что всё давно умерло. Что любое движение, лишь задержавшаяся судорога, а любой голос, эхо тех, кто не понял, что их время уже ушло.

Бесконечные серые пустоши казались невыносимыми. Песчаные бури поднимались так часто, что я перестала различать чистое небо и бурю как разные состояния мира. Казалось, Тесэр просто дышит пылью и песком. Песок бился о защитные пластины, шуршала по шлему, скреблась по смотровым прорезям, завывала между фигурами бойцов, будто тысячи мёртвых пальцев пытались нащупать щели в наших костюмах.

Если бы не наш Бог, я не знаю, как бы мы выдержали. Наверное, никак. Господин Мареш, правда, думал иначе. Он рассказывал с присущей ему кровожадной улыбкой, что в выданных нам экзокостюмах мы не испытываем и толики истинного наслаждения от мира Тесэр. По его словам, настоящее удовольствие начинается тогда, когда песок забивается под одежду, под ремни, в волосы, в уши, в еду, в воду, и казалось даже в мысли. Когда ты жуёшь пищу и чувствуешь на зубах хруст серой пыли. Когда пьёшь, а кажется, будто глотаешь жидкую землю.

Он говорил это так, словно вспоминал не мучение, а давнего приятеля. Я смотрела на него и не понимала, зачем вообще двигаться в такую бурю без защитного снаряжения. Зачем так мучить простых гоблинов? Наверное, я спросила бы, если бы не знала, что господин Мареш ответит что-нибудь ужасное, а потом рассмеётся.

Впрочем, моё удивление не было сомнением. Приказам господина Ирчина я не просто доверяла. Я в них истово верила. Он ни разу не дал повода усомниться. Если нужно было идти пешком через серые пустоши, значит, в этом был смысл. Если нельзя было воспользоваться быстрым переносом, значит, имелась причина. Если мы должны были терпеть бурю, тяжесть снаряжения, скрип песка под ногами и бесконечную усталость, значит, так требовалось для нашей силы, для нашей веры.

Вынужденный пеший переход воспринимала с готовностью не только я. Все в штурмовых сотнях понимали: наш Бог мог перенести нас в любую необходимую точку за один миг. Мы видели это в мире жуков, когда появлялись всего лишь в нескольких вёрстах от гнёзд. Мы знали, как это бывает: вспышка, короткое ощущение пустоты, и вот уже перед нами новый тоннель, новое гнездо инсектоидов.

Если теперь он заставлял нас идти, значит, от нас требовалась не скорость. Вера. Терпение. Упорство. Необходимость доказать, что мы достойны не только спасения, но и его любви.

Эти мысли кружили в голове лишь в редкие минуты безделья, когда песчаная буря становилась слишком плотной, и штурмовые сотни переходили с бега на шаг. В такие мгновения мир сужался до серой стены впереди, до дыхания в шлеме.

Шаг. Ещё шаг. Не отстать. Не упасть. Не думать о том, что пустошь не заканчивается. В остальное время думать было некогда. Особенно когда нас окружали легионы скелетов.

Скелеты мира Тесэр отличались от тех страшных историй, которыми пугают детей. Они не вылезали из могил по одному, не тянули к тебе руки с жалобным стоном. Они двигались строем. Казалось, бесконечным, скрипящим строем. Их кости были серыми от песка, местами чёрными, местами желтоватыми, будто их веками обгладывало само время.

Несмотря на мои страхи с ними справляться было не так сложно, если не дать числу подавить себя. Стрелы ломали черепа, дробили позвоночники, выбивали кости из суставов. Тяжёлые бойцы сдерживали передние ряды, офицеры разрывали плотные скопления, не говоря о применении артефактных винтовок. Скелеты падали грудами, но новые лезли поверх старых, и песок быстро становился белым от костяной трухи.

И всё же их скрипящие кости приходили ко мне в кошмарах. Ночью, когда мы останавливались на отдых, я иногда слышала этот звук даже через сон. Скрежет по песку. Сухой перестук пальцев. Падение челюстей, которые продолжают клацать даже после того, как череп отлетел в сторону. Тогда я открывала глаза и долго смотрела в темноту внутри шлема, пока не вспоминала, где на самом деле нахожусь.

Но больше всего пугали не скелеты. Больше всего пугали костяные химеры. Когда их полчища загораживали весь серый горизонт от края до края, мне казалось, что сама пустошь решила подняться и пойти на нас. Они были разными. Одни ползли на десятках рук, собранных из чужих скелетов. Другие бежали на звериных лапах, но с головами, где вместо пасти торчали обломки рёбер. Третьи катились, будто груды костей, пока вдруг не раскрывались в прыжке, выстреливая кривыми когтями.

Сражаться с ними приходилось лицом к лицу. В ближнем бою. Там лук уже не спасал так, как хотелось бы, ведь стрелы просто тонули в этом неживом море. Сражаться приходилось из-под защитных барьеров, орудуя длинными копьями, бить в сочленения, скупо тратить энергию из резерва. Ведь костяные химеры не чувствовали боли, не знали усталости. Не боялись потерь. Если им отрубали лапу, они ползли на остальных. Если ломали позвоночник, они пытались кусать.

А над их бескрайними стаями возвышались костяные ужасы D ранга. Они были похожи на башни, которым кто-то придал ужасающую звериную форму. Высокие, многорукие, покрытые наростами из черепов, с рёбрами вместо щитов и длинными костяными клинками, выросшими прямо из предплечий. Некоторые несли на спинах целые гроздья мёртвых голов, которые беззвучно открывали рты, будто пытались кричать. Другие двигались на четырёх толстых конечностях, а из их позвоночников торчали шипы, похожие на обломки копий. И этот страх, с ним было справляться тяжелее всего. И лишь глядя как наш Бог Ир'Чин превращает эти бесчисленные армии в ледяные поля одним движением руки, лишь он наполнял наши сердца надеждой.