Спустя шестьдесят лет…

Балкон был высоким, и сейчас весь город лежал передо мной как на ладони.

Я стоял у резных перил, опираясь на них обеими ладонями. Мои кисти уже давно были не теми, что когда-то держали нож. Теперь они узловатые, в старческих пятнах и с тонкой, как пергамент, кожей. Полностью седые волосы отросли. Плечи я ещё держал прямо — старая привычка, которую тело не сдало даже сейчас.

Летний вечер шёл к закату.

Солнце уходило за западный хребет, и косые красноватые лучи ложились на крыши Города Древа. Воздух пах жасмином — лет тридцать назад Лана посадила куст под балконом, и он с тех пор разросся до полного дерева.

Я смотрел вниз.

Город Древа Жизни расходился кольцами. Первое, внутреннее, шло с моим домом и площадью у корней Древа. Второе — ремесленные кварталы, кузницы, кожевни, гончарные, стеклодувы, ткачи. Третье — жилые улицы. Четвёртое — переселенцы, купцы, гостиные подворья. Три пояса стен обхватывали всё это тремя кольцами. Семь широких трактов-лучей расходились от внешнего пояса в стороны, уходя к другим городам через равнины и подлески.

Городов теперь было пять.

Столица — Город Древа, шестьдесят тысяч жителей. Северный Кремень, восточный Ясноводье, западный Волчий Стан, южный Тёмный Бор — в каждом от двадцати до пятидесяти тысяч жителей. Плюс сеть деревень и застав вдоль границ. Всё вместе — около четырёхсот тысяч подданных.

Звериный рубеж стал средним по меркам континента государством.

Само Древо стояло прямо передо мной.

За шестьдесят лет оно выросло в высоченную башню — метров сто, если не больше. Его крона накрывала половину внутреннего круга, а ствол мерцал ровным серебристым светом — это у нас называли «сиянием Древа». В сумерках оно становилось ярче, и сейчас оно освещало площадь у моих ног.

На улицах кипела жизнь.

Купеческие караваны из южного тракта только что вошли в город — длинная колонна гружёных телег, за которой шли рабочие и охрана. С западного тракта тянулся встречный поток — местные торговцы возвращались с приграничного рынка Волчьего Стана. В толпе слышались постоянные разговоры.

С наступлением сумерек по всему городу зажигался маленький синий огонёк. «Карцевые лампы». Огонёк не требовал масла и не тух от ветра — сила огненного лиса расселилась по всему государству.

Сейчас, с балкона, это выглядело как идеальный защитный периметр.

Я смотрел на камни.

Южная стена внутреннего кольца — широкая гранитная гряда, где отшельник Григор когда-то пустил медведям кровь. Он прожил ещё двадцать лет после осады, вернулся в силу, но пятый резерв больше не применял. Умер тихо, во сне. Марэль и Горн ушли следом — в один день.

Лазарет. Одноэтажное здание с широкой трубой. Ирма работала там ещё пять лет. Бабка прожила девяносто с чем-то. До самого конца ворчала. Тимка стал главным лекарем нашего государства, потом уступил место своим ученикам. Сейчас он глубокий старец.

Торговый двор перед моим домом. Крытые лавки, склады, весы, рабочие подъёмники. Всё это — хватка Барута. Тридцать лет он отправлял мне караваны, потом и он постарел, но его дом приняли сыновья, и корабли идут до сих пор. Барут ушёл семь лет назад, спокойно, в своём кресле, окружённый семьёй.

Стены среднего и внешнего кольца — Мирана и Стёпа. Она поднимала каждый камень. Он охранял и командовал стражей. Они поженились через год после осады, тихо. Дочь их — тоже друид земли — сейчас поднимает четвёртый пояс стен вокруг нового пригорода. Эти двое живут в доме напротив моего, за площадью. Она седая до макушки, но всё ещё крепкая. Он совсем сгорбился, хромает и последние пару лет почти не выходит. Они пришли ко мне вчера утром — молча посидели и попили чаю с Ланой. Слов не понадобилось. Мы знали, к чему всё идёт.

Дальше — дом посольства южан. Это Рик. Мы заключили с ним союз, как договаривались. Москвич приехал с Карой и Нойсом, оформили. Да уж, путь у этих южан впереди ещё долгий — не то, что мой. Воистину он тогда сказал — наши Расколы отличаются.

Я тяжело выдохнул.

Каждый камень здесь — чей-то. И каждая улица — чья-то.

И почти все они уже под холмом…

Григор, Ирма, Барут, Хорст, Тобольд, Радислав, Светлана, Дамир, Демьян, Иван-Драконоборец, Аларих — все, кто пришёл со мной или до меня. Столько имён.

Лана рядом, но и ей осталось недолго. У неё в глазах уже читается это спокойное знание, какое было у Вальнора.

Каждый прошёл свою жизнь. Долгую, полную, насыщенную до последнего дня. Никого из них я не жалею. Каждый ушёл, оставив что-то после себя — учеников, детей, работу, память.

Это то, что я больше всего хотел построить. И построил. Спокойную, хорошую жизнь, в которой всегда было место улыбкам и радости.

За моей спиной послышались лёгкие шаги.

Я узнал их через знакомый шелест домашней рубахи. Лана поднималась на балкон — жена научилась подходить ко мне так, чтобы я слышал её ровно за секунду до того, как она встанет рядом.

Внешне пантера почти не постарела. Волосы оставались тёмными, кожа гладкой, движения ровными. Только седая прядь по правой стороне головы — та самая — никуда не делась.

Изменились только глаза.

Сегодня я видел в них то, о чём мы вслух не говорили. Спокойное осознание того, что со мной происходит. Она знала, что я умираю, и знала, что сегодня. И не пыталась притвориться, будто этого нет.

Я коротко посмотрел на неё.

Пантера взяла меня за руку.

Ладонь у Ланы была тёплая — как всегда. Мы постояли так несколько секунд.

Потом я развернулся спиной к городу и пошёл за ней в комнату.

Тут уже всё было приготовлено.

У окна стояло моё старое массивное кресло — то самое, которое Стёпа подарил. Сегодня Лана поставила его так, чтобы из него, через окно, было видно Древо.

У ножек кресла на широкой овчине лежала Афина.

За последние полгода девочка истончала так, что смотреть на неё было тяжело даже мне. Древняя. Худая. Шкура местами облысела, обнажая розовую морщинистую кожу. Хвост лежал неподвижно, только кончик слабо шевелился в такт дыханию. Дышала она редко и глубоко — по одному вдоху на десять моих. Афина держалась в этом мире лишь за ту нить, которая связывала её ядро со мной.

А вот стихийные глаза остались прежними — ясными и спокойными.

Когда я вошёл, она подняла голову и повела за мной взглядом.

В зрачках у неё стояли те же огонь и ветер, какие я помнил с тех пор, как она вышла из золотого кокона. Спасибо тебе, Мика. Я всё это помню.

Неподалёку от кресла, на низком дубовом сундуке, сидел Карц.

Лис держался лучше. Возраст его тоже съел — шерсть чуть потускнела, из огненно-красной стала местами бурой, морда поседела до самых глаз. Но пламя горело тёплой жизнью. Он сидел прямо, подняв уши, и внимательно смотрел на меня. По-своему, по-лисьи.

Я коротко ему кивнул и тут же повернул голову — из угла у печи послышался лёгкий шорох.

Из деревянного ящика, где он теперь жил постоянно, выглядывал Красавчик.

Совсем маленький, седоватый горностай. Малыш состарился так, как обычный горностай не старится вообще — обычные живут года три-четыре максимум, а он тянул уже шестое десятилетие, потому что Спектр внутри него не отпускал. Глаза уже плохо видели. Но носик работал, и Красавчик, услышав шаги, поднял мордочку и потянулся к моему запаху. Его ноздри быстро-быстро подрагивали — он меня узнавал.

Я подошёл к креслу и медленно опустился в него.

Ноги дрожали. Последние два часа стояния на балконе отняли у меня больше сил, чем думал.

Афина медленно поднялась, подошла к креслу и легла мне на ноги — так, как ложилась последние тридцать лет, с тех пор как я перестал охотиться и вовсю занимался делами государства. Я положил ладонь ей на голову, и тигрица закрыла глаза.

Лана подтащила к моему креслу низкую табуретку, села у правого локтя, взяла мою правую руку в обе свои и положила себе на колени.

За окном садилось солнце.

Моя стая собралась в одной комнате в последний раз. Все они держались в этом мире только моей волей.

По глазам зверей я видел, что каждый уже готов. Никакого страха.

В комнате стояла тишина.

Я закрыл глаза и откинул голову на спинку кресла, и почувствовал их за целый лестничный пролёт до того, как они появились.

Альфа-доминант работал по-прежнему.

Мой сын поднимался по лестнице первого этажа.

За ним шли двое зверей — Жар и Свист.

Когда-то они были малышами.

Каждый из них по отдельности был сильнее любого моего питомца в лучшие годы.

Афина подняла голову. Она тоже почувствовала своих детей.

Шаги поднялись до площадки второго этажа, и дверь открылась.

Первым вошёл мой сын.

Все в округе звали Севера «Тихий Тигр» и тому была причина. Сейчас сыну перевалило за сорок, но лишь внешне. Сила внутри даст прожить гораздо больше моего, и это отлично.

Он был выше меня на полголовы, и шире в плечах на добрую ладонь. На поясе у него висел тот самый нож.

Двигался зверолов бесшумно.

За ним протиснулся Жар.

Огненному Тигру пришлось наклонить массивную голову, чтобы пройти. Он был размером с молодого быка. Живое пламя лизало загривок постоянным ровным огнём, но огонь не оставлял следов — зверь идеально контролировал свою стихию.

Свист был чуть меньше брата, но ненамного.

Оба Тигра посмотрели на меня. Каждый из них излучал такую глубокую силу, что невольно вызывал уважение даже за пределами континента.

Мой сын стал вожаком стаи.

За Свистом в комнату забежала Лана-младшая.

Восьмилетняя девочка в простом летнем платьице и двумя тёмными косичками. Точная копия Ланы, только в детском теле. Кожа смуглая от летнего солнца, коленки в свежих царапинах, тёмно-серые глаза живые и любопытные.

Внучка увидела бабку, ахнула и первым делом бросилась к ней.

Моя пантера уже привстала с табуретки, приняла девочку в объятия, подхватила под спинку и с нежностью прижала к себе.

— Бабушка, — тихо сказала внучка. — Ты почему в летнем платке?

— Потому что так надо, ласточка.

— А сегодня же не праздник.

— А сегодня у нас особый вечер.

Лана-младшая отстранилась, посмотрела на бабку внимательно, потом обернулась и увидела меня в кресле.

Глаза распахнулись.

Внучка соскользнула с бабкиных рук и в два маленьких прыжка оказалась у моего кресла. Афина чуть шевельнула хвостом — она внучку любила и всегда терпела её ласки. Девочка забралась ко мне на подлокотник кресла и коротко чмокнула меня в висок.

— Дедушка!

— Привет, ласточка. Как ты быстро растёшь.

— Я на полголовы выше за это лето! Мама измеряла у двери, она черту нарисовала. Хочешь покажу?

— Покажешь потом. Сядь сюда.

Я обнял её одной рукой за плечи. Она прижалась ко мне тёплым тонким тельцем и притихла.

У неё будет своя жизнь. И жизнь эта будет длинной.

Север прошёл к моему креслу и встал рядом, опуская тяжёлую ладонь мне на плечо.

За сорок лет между нами было много разговоров. Он знал, что я его люблю, и мы оба знали, что сегодня я ухожу. И никаких особых слов на это не полагалось. Он пришёл проводить.

Так всё и должно было быть.

Я откинулся на спинку кресла и на секунду закрыл глаза, а открыв их — посмотрел на Карца.

Всё это время он сидел на своём сундуке и ждал. Он с самого утра знал, зачем сегодня все соберутся в этой комнате.

Я обернулся к Северу.

— Сынок.

— Да?

— Подойди к Карцу. Попытайся приручить.

Он посмотрел на меня.

— Папа, ты серьёзно?

— Живой уже давно твой волк. И в отличной форме. Так что, всё понимаю, но попробуй. Вдруг выйдет и здесь.

Север помолчал, затем развернулся и медленно пошёл к сундуку.

Жар и Свист проследили за движением хозяина, но с места не сдвинулись — я запретил.

Север опустился на одно колено и медленно протянул правую ладонь вперёд.

Лис смотрел на этот жест с короткой спокойной оценкой.

Прошло секунд двадцать. И тогда Карц медленно поднял голову, глядя мимо Севера прямо на меня. Он послал мне один-единственный мыслеобраз.

Картинка, где я лежу в гробу, а Карц стоит у свежего холма совершенно один. Он смотрит на землю, а потом разворачивается и уходит в лес. Он никогда не пойдёт к другому вожаку.

Если ты уходишь, я тоже ухожу.

Внутри у меня что-то сжалось. Я долго молчал, но всё же усмехнулся. Север услышал и обернулся, не убирая ладони. Я коротко махнул ему пальцами свободной руки.

— Что он сказал? — спросил сын.

— Что уйдёт со мной. Слишком гордый.

— Я ведь всё сделал правильно?

— Правильно, сынок. Он просто… такой.

Всю свою жизнь я думал, что сердцем моей стаи был Режиссёр.

Я ошибался.

Это Карц.

Он никогда не рвался на первые места, никогда не требовал внимания, не показывал зубов никому из стаи. Карц был связующим звеном. Он был тем, кто грел нас холодными ночами.

Тепло всей стаи шло через Карца.

И этого я, старый дурак, не видел шестьдесят лет.

Только сейчас, в этой комнате, глядя на его гордый отказ от нового вожака, я понял, что настоящую опору моего внутреннего круга я всё время недооценивал.

Потому тихо позвал его.

— Иди-ка сюда.

Лис легко спрыгнул с сундука на пол. Пламя в его загривке тонко вспыхнуло. Он подошёл и остановился у моего правого колена, а я протянул ему правую ладонь.

Карц поднял мордочку и коротко провёл усами по пальцам.

— Я ошибся.

Лис поднял на меня глаза.

— Ты со мной уходишь? Так решил?

Через ментальную нить пришло спокойное согласие. Решение было окончательным.

— Хорошо. Тогда я тебя отпускаю прямо сейчас. Не оставайся со мной в этой комнате. Не превращайся в тень старика в кресле.

Карц коротко наклонил голову, развернулся и гордо, без спешки, пошёл к открытому окну на балкон.

Там он остановился и обернулся через плечо ещё раз. Посмотрел на меня в кресле. На Лану, на Севера, на внучку. На Афину и Красавчика. Долгим лисьим взглядом, который вобрал в себя всю нашу стаю разом. Потом лёгким прыжком перемахнул через подоконник и исчез в сумерках над садом.

Мой Карц.

Непокорённый.

Я посмотрел на горностая.

— Иди ко мне приятель. С тобой тоже непросто.

Тот услышал голос, потом медленно, на дрожащих старых лапках, выбрался из укрытия и заковылял через комнату.

Я наклонился, аккуратно взял его двумя ладонями и поднял на колени. Погладил седую спинку пальцем.

В эту секунду в ядре впервые за много лет откликнулся Спектр.

Максим.

— Слышу тебя.

Пора отпустить его. Ты был прав. Он не игрушка. Он живое существо. Я забрал у него шесть десятилетий его собственной жизни, чтобы держать своё тело в мире. Довольно. Пусть проживёт хоть немного своего.

— Я рад, что ты так решил.

Забери ту часть меня, живущую в горностае, обратно в ядро и отпусти его в лес. Пусть проживёт настоящую жизнь, все те года, которые ему отмерены природой.

Я потянул нить к себе, и Спектр пошёл в ядро сплошной тёплой волной.

Красавчик коротко вздрогнул от удивления. Всё, что связывало его с божественной сущностью, разом ушло.

И тело горностая тут же тело изменилось.

Глаза стали ясными. Шерсть заблестела — стала белой с рыжеватыми переливами. Седина ушла. Клочья на боках сгладились. Мышцы налились силой. Красавчик вновь стал крепким и гибким.

Он сел прямо, встряхнулся, повёл ушами и посмотрел вокруг.

Первый раз за много лет — своими глазами.

Дикими глазами…

В этих ясных чёрных бусинках оказался простой дикий зверёк, который вдруг очнулся в незнакомом месте, на коленях у большого странного двуногого существа, посреди комнаты с чужими запахами и другими зверями.

Красавчик уставился на меня.

А уже через мгновение резко дёрнулся, скатился с колен на пол, метнулся вокруг ноги Афины и помчался белой молнией к тому же окну, через которое минуту назад ушёл Карц.

Он проскочил под занавеской, подпрыгнул на подоконник, замер на секунду в чёрном силуэте на фоне сумеречного неба.

И исчез.

Красавчик стал обычным горностаем без магии. Через пару дней он найдёт себе нору. Через месяц — самку. А когда-то умрёт обычной звериной смертью. И это будет его собственная жизнь.

Я слабо улыбнулся.

Спектр в моём ядре тихо согласился.

Мы с тобой уйдём вместе. Я не могу существовать в этом мире.

— Знаю.

Я откинулся на спинку кресла.

Следующие несколько часов мы провели за разговорами. Вспоминали, через что прошли, как рос Север и какие испытания выпали на его век.

И вскоре на Город Древа спустилась глубокая и тёплая ночь.

В комнате горели две свечи.

Лана-младшая давно спала. Внучка задремала у бабки на коленях ещё пару часов назад, свернувшись калачиком.

Север сидел у стены напротив меня, на низкой дубовой скамейке и молчал уже больше часа. Он умел сидеть в тишине часами.

К полуночи я почувствовал ветер.

Мы с Ланой знали его.

Вихрь влетел в окно, замер посреди комнаты и начал сгущаться. Тёплый воздух свернулся в плотные струи, и из них медленно проявились два полупрозрачных силуэта.

Актриса и Режиссёр.

За шестьдесят лет они полностью объединили свою стихию — теперь это было одно существо в двух телах, работающее как единый источник для всего ветра.

Актриса медленно шагнула ко мне.

Каждый её шаг по деревянному полу не издавал звука — воздушные лапы не имели веса. Она подошла ко мне вплотную и наклонила прозрачную морду. Мягко ткнулась в плечо, как кошка в хозяина.

Поднял левую руку, и ладонь прошла сквозь воздушную шерсть, но не насквозь: на границе я почувствовал плотную тёплую волну, похожую на кожу, но воздушную. Положил ладонь ей на лоб между ушами.

Рысь прощалась.

Череда образов…

Помню тебя, вожак. Помню, что мы были твоими. Как ты грел меня. Как стоял за нас. Прости, что не смогла остаться твоей. Прощай.

Я коротко кивнул.

— Иди, девочка, — сказал тихо. — Никаких обид.

Режиссёр всё это время стоял чуть позади сестры, склонив голову. Когда она отступила, он шагнул на её место. Прошёл ко мне ближе и коротко наклонил голову в глубоком поклоне.

Через наш пакт было сказано немного — он так и остался гордой, почти не говорящей стихией.

Прощай, Максим.

— Прощай, брат.

Режиссёр выпрямился и посмотрел на Афину у моих ног. Та открыла глаза, встретилась взглядом с рысью и коротко ей моргнула. Прощание между ними прошло беззвучно.

Затем брат и сестра одновременно повернулись к моему сыну.

Север к этому моменту поднялся со скамейки и с огромным интересом смотрел на двух Альф Ветра. Лицо у него было спокойное, но в глазах читалось глубокое удивление — впервые в жизни он видел этих двух Первородных так близко, лицом к лицу. Он слышал про Альф, но никогда не видел.

Затем рыси отступили на два шага и начали растворяться в воздухе. Через десять секунд посреди комнаты остался только слабый тёплый ветерок, качнувший вторую свечу у пустого ящика Красавчика.

Потом и ветерок ушёл через окно.

В противоположной стене комнаты тут же замерцало.

Я обернулся. Стена на секунду задрожала, и в её плоскости раскрылся образ.

Огненный Тигр явил свой аватар.

— Пришёл всё-таки.

Пришёл, Максим.

За шестьдесят лет Альфа не постарел.

Он медленно опустил массивную голову к самому полу — глубже, чем Режиссёр. До самой земли.

Клятва исполнена, вожак.

Сорок лет незримой защиты моего сына.

Все те разы, когда Север шёл под удар. Первая охота в семь лет — Огненный Тигр стоял в тени, готовый разорвать теневых тварей, если бы Север не справился. Отравленная стрела в тринадцать, первый заговор, битва за независимость в двадцать три, восстание баронов… И тот период Великой Охоты…

Ни разу они не вмешались.

Сын прошёл всё сам.

— Спасибо, тигр. И передай остальным — спасибо. За всё.

Передам.

Аватар втянулся обратно в стену.

Север подошёл ко мне.

— Отец.

— М?

— Кто это был?

— Скоро всё узнаешь, сынок.

— Это были Первородные? Ветра и Огня?

— Скоро, — повторил я тихо. — Не сегодня. Ты узнаешь всё сам. Или мама подскажет, если сама решит.

Север помолчал.

— Хорошо.

Он шагнул вплотную, наклонился и крепко прижался своим лбом к моему.

— Удержи Рубеж, — прохрипел я.

— Удержу, — так же тихо ответил он.

Он выпрямился, отступил к скамейке и снова сел рядом со своими зверями. Больше нам делить в этом мире было нечего.

Между уходом Огненного Тигра и первым бледным светом за окном я то дремал, то возвращался в комнату, то снова уходил в полусон. Ум мой ещё держался, но тело сдавало. Сначала перестала слушаться левая ладонь — я её больше не поднимал. Потом холод пошёл от стоп вверх. Афина грела меня — но и от неё тепла становилось меньше, потому что тигрица моя дышала ещё реже.

Я открыл глаза и посмотрел в окно. В сером свете рассвета Древо провожало меня.

Лана всё ещё сидела рядом на своей табуретке. За ночь она опустила голову мне на колени — прямо рядом с Афиной. Внучку унесла в другую комнату.

— Лана.

Голос у меня вышел совсем тихий. Как шёпот.

Жена подняла лицо.

— Здесь я.

Я слабо повёл пальцами в её ладонях, и она сжала мою руку крепче.

— Слушай, — сказал я. — Хорошая жизнь была.

Лана коротко улыбнулась. По её щеке пробежала слеза — она её не вытирала.

— Хорошая, — согласилась она. — Долгая.

— Спасибо тебе за всё. В самые тяжёлые часы моей жизни ты всегда была рядом.

Лана прижалась лбом к моей руке.

— Макс. Тебе меня недолго ждать.

— Знаю. Ты поживи ещё немного. Ради внучки. Ты им нужна все отмеренные годы. Потом придёшь.

— Куда ты — туда и я. Ты меня встретишь?

— Конечно, — я улыбнулся.

Она подняла лицо и посмотрела мне прямо в глаза.

— Максим, я тебя люблю.

Я сглотнул. Горло пересохло, но слова нашлись.

— И я тебя.

Она приподнялась и очень легко поцеловала меня в губы.

Потом Лана опустила голову обратно мне на колени.

Я слабо улыбнулся сыну.

— Север, государство теперь твоё.

— Пап…

— Слушай меня. Я его строил не для нас. Для тех, кто пришёл ко мне под защиту, и для тех, кто придёт после. Будь достойным наследником. Помни главное — каждый человек в Зверином рубеже должен спокойно спать и знать, что его защитят.

Он медленно кивнул.

— Понял.

Мы посмотрели друг другу в глаза ещё несколько секунд.

Затем я откинул голову на спинку кресла.

Афина тяжело выдохнула.

Моё собственное дыхание тоже пошло реже.

— Лана…

— Да, дорогой?

— Я что-то так устал. Можно я пойду?

— Иди.

Сделал последний вдох. Воздух целиком наполнил мою грудь. Как перед тяжёлым, ответственным выстрелом, когда нужно поймать цель в прицел и замереть. Я задержал дыхание на секунду, ловя эту идеальную тишину.

А потом медленно спустил курок. Выдохнул.

И не вдохнул обратно.

В ту же секунду Афина у меня в ногах тоже выдохнула в последний раз.

Мы ушли вместе.

Лана подняла лицо от моих колен, посмотрела на меня, всё поняла и закрыла глаза. Её слёзы потекли очень тихо, как летний дождь. Она прижалась щекой к моей неподвижной руке.

Север не шевельнулся. Только его правая рука медленно легла обратно на моё плечо — теперь уже неживое, но всё ещё тёплое. Он держал её там ещё очень долго.

Первый луч солнца поднялся над Древом.

Его свет прошёл через окно и лёг на моё лицо.

Тот самый свет, который когда-то давно впервые встретил меня в этом мире семнадцатилетним парнем в чужом теле.

Он же провожал меня обратно.

* * *

Прошло два лета.

Тёплый июньский вечер спустился на Город Древа.

По кольцевым улицам зажигались синие карцевые лампочки. На главной площади было безлюдно — горожане знали это место и в вечерние часы обходили его стороной, оставляя его хранителям и старшим рода.

В этот час Древо дышало.

У самого большого корня, вылезавшего из земли рядом с главным алтарём, находились двое.

На каменной скамье, тёплой от дневного солнца, сидела старая Лана. Она была в простом тёмно-синем платье, с накинутым на плечи лёгким летним платком.

В её глазах теперь жила глубокая усталость, которая приходит к оборотням, когда их собственный внутренний срок начинает подходить к концу, и они чувствуют его изнутри. Лана уже знала, что ей осталось не больше пары лет. Внучка об этом не знала.

Рядом с бабкой на той же скамье сидела Лана-младшая.

За эти два года она подросла — вытянулась в спине, ноги стали длиннее, лицо худее. Глаза стали ещё серьёзнее.

Внучка сидела у корня и играла тонким серебристым прутиком в серебряной пыли, которая осыпалась с корней Древа и лежала под ними тонким слоем на камнях. Прутик она подобрала здесь же — обломанную веточку самого Древа, которую редко удавалось найти.

Девочка тихо чертила в пыли какие-то фигурки — то ли деревья, то ли зверей, то ли просто линии.

Потом подняла лицо к бабке.

— Бабушка.

— Что, ласточка?

— А какой дедушка был?

Лана-старшая перевела взгляд на внучку.

— Ты знаешь, какой он был. Ты же у него на коленях сидела в тот вечер, помнишь?

— Помню. Но я не про это. Все взрослые теперь рассказывают разное. Учитель мой говорит, что дед был великий король и убил четырёх Сухих Генералов. А папа молчит и ничего не рассказывает. А бабуля Мирана говорит, что он был очень строгий. А Стёпа каждый раз грустит, когда я его спрашиваю, и не может слова сказать.

Лана-старшая слабо улыбнулась.

— А тебе что хочется узнать, ласточка?

— Мне хочется правду. Не как в книгах, которые в столице напишут. А какой он был на самом деле.

Лана долго молчала. Она несколько секунд смотрела в серебряный корень Древа, потом медленно провела пальцами по мостовой у своих ног и растёрла между пальцами серебряную пыль.

— Я тебе скажу главное, ласточка. Твой дед никогда не считал себя королём.

Внучка нахмурилась.

— А кем?

— Вожаком стаи. И егерем. Так он говорил. Что он егерь.

— Но он же основал государство. Огромное! С армией и столицей.

Лана слабо усмехнулась.

— В том-то и дело. Люди думают, что империя — это трон и золотые монеты. А твой дед знал, что империя — это просто очень большой забор. Он взял под защиту огромный кусок леса. Вырезал бешеных волков и поставил капканы на чужаков. Всё это государство, стены и законы — это просто его способ защитить тех, кто был дорог. Он не хотел быть королем, но ему пришлось.

— Не понимаю, — девочка озадаченно почесала лоб.

— Слушай, ласточка, это неважно. Я тебе скажу одну вещь, которую тебе никакой учитель в столице не скажет. Слава сама к твоему деду пришла. Он её не звал.

Внучка молчала. Её глаза не отрывались от бабки.

— А потом придёт твоё время править.

Внучка молчала ещё несколько секунд.

— Бабушка.

— Что?

— А как ты поняла, что он твой будущий муж?

Лана коротко хохотнула.

— А это само приходит. Если ты внимательно смотришь на такого мужчину как твой дед — то сразу всё понимаешь.

Внучка подумала, отложила серебряный прутик на камень рядом со скамьёй, поднялась и коротко пересела к бабке ближе. Обняла её обеими руками.

Лана-старшая закрыла глаза и держала внучку.

Она знала, что эта девочка вырастет и будет разумной.

Что ж, Максим ушёл. Она уйдёт следом. А эта девочка на её груди будет жить долго — двести, может двести пятьдесят лет — и можно не переживать.

Всё правильно.

Тёплый июньский вечер продолжался.

* * *

Здесь не было ни неба, ни земли, ни границ, ни человеческих законов.

Здесь была только Чаща.

Древняя, вечная тайга, куда уходили те немногие спутники, которых Первородные признали своими. Люди сюда попадали редко. Только те, у кого при жизни в теле бился настоящий охотничий дух, и только по личному согласию тех, кто здесь уже жил.

Вокруг стояли вековые кедры. Их стволы поднимались на десятки метров и терялись в бесконечной кроне.

Здесь лежал синий полумрак вечной ночи. Земля пахла кедровой хвоей, свежей смолой и сырой прохладой, которую давал лесной ручей где-то поблизости.

Над кронами стояла луна. Она висела прямо в зените и не двигалась.

Времени в Чаще не было. Здесь всегда стояла эта ночь — та самая, в которую охотник выходит на свой первый след, а потом возвращается к костру.

На небольшой поляне посреди леса как раз горел такой костёр. Рядом лежала одна большая рыжая шкура. И у самого её края, повернувшись к огню, сидел человек.

Максиму вновь тридцать пять — мужчина в рассвете своей силы. Тело у него было крепкое и широкое в плечах. Кожа обветренная, тёплая от костра. Полностью седые волосы.

Одет он был по-своему.

Старая сибирская куртка из добротной ткани, тёплая, с застёжкой на пуговицах. Плотные охотничьи штаны и сибирские мягкие сапоги из выделанной оленьей шкуры. На поясе — охотничий нож.

Он только что кое-что себе сделал. В его руке лежала рогатина — крепкое копьё с широким стальным пером, с которым настоящие мужики ходят на медведя.

Только сталь, кость и дерево.

Его никто не звал здесь «Зверомор», никто не склонял голову перед королём.

Теперь он вновь просто Максим. Сибирский охотник.

Егерь.

Вся его суть.

Рядом лежала Афина.

Мышцы под шкурой перекатывались при каждом вдохе тигрицы. Она положила массивную голову ему на бедро и дремала.

Карц тоже был здесь.

Огненный лис пришёл через год — прожил в лесах живого мира ещё одну гордую самостоятельную осень, поохотился в последний раз, увидел зиму, встретил весну, а следующим летом просто улёгся у корня старой сосны и не встал. Через несколько минут он открыл глаза уже здесь, в Чаще. И сразу пошёл к костру вожака. Сейчас он лежал у ног Макса. Молодой, крепкий, с ярким огненным окрасом он сохранил свою гордость.

Наконец лис рядом с тем, к кому шёл всю жизнь.

За спиной Макса, у ствола большого кедра, стоял Старик.

Росомаха внимательно точила передние клыки о шершавую кору кедра. Старик ждал своего вожака шестьдесят лет — пришёл в Чащу в тот самый день, когда умер при осаде, и с тех пор жил здесь один, отгоняя от этой поляны всех, кто мог бы её занять. Он берёг место для Макса. А когда дождался, лишь фыркнул что-то в духе:

Сколько тебя можно ждать, двуногий. Ладно, если сильно хочется, можешь побыть на этой полянке.

По ветвям большого кедра прыгало серебристо-мерцающее существо.

Это был Красавчик — но не тот горностай, что убежал через окно. Тот прожил свои полтора года как обычный зверь, встретил самку, оставил после себя выводок и умер в норе, как ему природа и отмерила.

Нет, это была свободная форма Спектра, которая проявилась в Чаще сразу после смерти Макса — древняя сущность, наконец получившая своё собственное тело. Серебристый горностай. Иногда он спускался на плечо Макса и посидев секунду, снова уходил вверх.

Макс поднял правую руку и коротко провёл ей по гриве Афины между ушами.

Тигрица чуть повела ухом, но глаз не открыла — дремала.

Стая была в сборе.

Макс окинул поляну коротким внимательным взглядом.

В глубине леса, за кромкой светового круга, что-то шевельнулось.

Макс почувствовал это. Крупное движение. Три с лишним километра к западу. Большая и тёплая точка. Дичь.

Егерь медленно потянулся к охотничьему луку за спиной.

Афина открыла глаза, Карц у ног поднял голову. Старик прекратил точить клыки и повернул массивную морду в сторону запада. Красавчик-Спектр спустился.

Макс поднялся плавным охотничьим движением.

Люди в другом мире, за пределами Чащи, звали его Зверомором. Основателем Звериного рубежа. Королём. Величайшим звероловом континента. Тем, кто закрыл Раскол и убил четырёх Сухих Генералов.

Здесь всего этого не было.

Он коротко улыбнулся своей стае.

— Идём.

И звери пошли за ним.

Стояла долгая, бесконечная ночь.

И такая же вечная Охота.

Ну вот и всё, друзья! Я вложил в цикл душу и мне он очень понравился. Надеюсь, что и вам тоже. Сейчас я активно пишу укротителя, но вскоре и здесь появится очень любопытная история! Подробнее обо всём напишу в блоге. Всех обнимаю и спасибо, что были со мной весь этот путь.