Когда-то очень давно…

Горький запах хвои въелся в ноздри раньше, чем Виола разлепила глаза.

Она увидела серый потолок и пульсирующие синие кристаллы в стенах — что-то вросшее в камень и живущее своим ритмом. На ней была чистая холщовая рубаха, и явно не её. Рядом ничего — Ни ножа. Ни сапог. Ни пояса.

Она нырнула внутрь себя. Туда, где всегда горел источник её силы Зверолова. Но пальцы разума провалились в пустоту. Ровное, выметенное ничто. Всё вычищено дочиста. То, что делало её звероловом, исчезло, не оставив даже рубца.

Виола занервничала, метнулась к арочному проёму — ни решётки, ни двери. За аркой обрывался каменный балкон, и она вцепилась в холодный парапет, пытаясь понять, куда её занесло.

Её взору открылся небольшой подземный город. Террасы, выдолбленные в скале ярус за ярусом, уходили вниз настолько, что нижние тонули в жёлтом мареве окон. По широким каменным улицам шли люди — плечом к плечу с магическим зверьём. Гигантский медный паук тащил на спине груз брёвен, крылатый ящер дремал, свернувшись на карнизе, светящаяся стрекоза размером с собаку кружила над чьей-то головой.

Это не лаборатории Семёрки, где звери воют в клетках и пахнет горелой плотью. Здесь пахло едой, дымом и… Жизнью.

Убежище Жнецов.

Она кинулась обратно, методично обшаривая комнату. Ощупала стыки камней, перевернула соломенный тюфяк, затем проверила потолок. Ни гвоздя, ни заточенной кости, ни куска проволоки!

Из горла вырвался сиплый злой крик бессилия. Его просто нужно было куда-то деть — он распирал грудь.

В этот момент на лестнице раздались неторопливые шаги, и в арку вошёл сухой старик с седой бородой.

Виола даже не думала — сразу ударила в горло.

Старик жёстко поймал её запястье на излёте без видимого усилия, как берут за шкирку щенка, который ещё не понял, что проиграл. Она рванулась, ударила коленом в бедро, попыталась вгрызться зубами в собственное запястье, чтобы выйти из захвата через болевой шок. Старик не отпустил. Просто держал, пока она не выдохлась.

Когда ноги подогнулись, он опустил её на пол. Молча поставил на каменный стол горячую похлёбку и развернулся к выходу.

— Ешь, пока тёплое, — бросил он через плечо.

Через несколько секунд его шаги стихли.

Виола смотрела на пустой проём. Никто не пришёл её запирать? Ну и идиоты, даже не поставили стражу, но…

Это ломало хуже пыток — у любой клетки есть замок, который можно вскрыть. А здесь её даже не считали угрозой. Её никто никогда не считал серьёзной… Тот же Макс…

Ярость не находила выхода и оседала внутри тяжёлым грузом.

Она подползла к столу и съела похлёбку руками.

А утром старик принёс одежду — штаны, рубаху, мягкие кожаные башмаки. Бросил на тюфяк и встал у арки.

— Одевайся. Пойдём.

Спускались они долго. Каменные ступени уходили вниз широкими пролётами, и с каждым ярусом город становился плотнее и громче.

Жнецы уступали старику дорогу. Кланялись коротко, без заискивания, скорее, как солдаты перед командиром, чем как слуги перед господином. На Виолу смотрели вскользь. Смотрели так, словно узнавали в ней что-то, через что когда-то прошли сами.

Старик привёл её в боковую нишу третьего яруса.

Здесь находилось что-то похожее на зверолечебницу. Каменные лежанки вдоль стен, запах лекарственных трав, крови и старой шерсти. Раненый волчонок лежал на боку, дышал часто и поверхностно. Сокол с обмороженным крылом сидел на жёрдочке, перья были взъерошены, а глаза полузакрыты. В дальнем углу на деревянных распорках лежала рысь-подросток — бок перебинтован, морда повёрнута к стене.

Старик молча сел в углу, достал складной нож и начал методично резать лечебные корни, не глядя на Виолу.

Её накрыло без предупреждения.

Она схватила таз с водой и с силой впечатала его в стену. Удар отозвался звоном, который ударил по ушам и раскатился по камню.

Волчонок взвизгнул и вжался в лежанку.

Сокол захрипел и судорожно дёрнул больным крылом — хруст слышался даже через повязку. Рысь подняла голову, оскалилась и зашипела, напрягая перебинтованный бок.

Виола замерла.

Внутри сработало что-то глубже рефлекса — нельзя пугать больного зверя. Испуганный зверь рвёт швы, ломает кости и теряет волю к жизни.

Старик даже не поднял головы. Нож мерно хрустел по корню.

Девушка медленно опустилась на колени, подобрала таз с пола и набрала свежей воды из бочки у стены. Подошла к рыси, присела на корточки в двух шагах от неё и раскрыла пустую ладонь.

Рысь шипела. Бок поднимался и часто опускался. Один из зубов у неё был сломан — торчал острым обломком из десны и кровоточил. Виола не двигалась. Просто сидела и ждала, пока шипение не стало тише, потом совсем стихло. Зверь не отвёл взгляда, но перестал скалиться.

Двигаясь по миллиметру, Виола придвинулась ближе, затем намочила тряпку и начала обмывать повязку на боку — осторожно, снимая присохшую ткань слой за слоем, не дёргая. Рысь дышала в лицо горячим воздухом. Один раз дёрнулась и полоснула когтем по предплечью Виолы — совсем неглубоко, но сразу набухло кровью. Та не отдёрнула руку и продолжила работать.

К вечеру обожжённая кожа на ладонях саднила, рубаха пропиталась кровью и мазью, а правое предплечье опухло и пульсировало. Виола вышла из ниши последней.

Старик стоял у лестницы.

— Завтра придёшь сама, — сказал он, и это был не вопрос.

И она пришла.

Дни перестали отличаться друг от друга. Подъём. Спуск в лечебницу. Работа руками до темноты. Подъём обратно. Еда. Сон.

Руки загрубели.

Этот старик почти не говорил. Показывал, как накладывать шину, как разводить мазь нужной консистенции, как держать зверя при перевязке, чтобы не пережимать дыхание. Один раз, когда рысь — та самая, с обломком зуба — сама ткнулась мордой в ладонь Виолы, он бросил короткое «Хорошо». И вернулся к своим корням.

К третьему месяцу один из жнецов в трапезной — молодой парень с ожогами по всей левой стороне шеи — назвал имя старика.

Роман. Первый Ходок. Человек, который коснулся Раскола и выжил, заплатив за это непомерную цену. Если отдалится от Раскола — рассыплется в прах за несколько часов.

Виола перестала смотреть на него как на тюремщика.

В трапезной она видела десятки лиц разных возрастов и шрамов, некоторые — с татуировками. Но у всех одно выражение — то же самое пустое и тяжёлое, что она замечала у себя в отражении.

Жнецы были свалкой сломанных людей. Выжженные войной, изувеченные друидами, преданные своими, потерявшие питомцев или семьи.

Роман принимал всех и не задавал вопросов. Просто ставил перед каждым работу и ждал, пока человек не начнёт собирать себя обратно — через усталость и мозоли. По кусочку.

Здесь она была не пленницей. Просто одной из многих.

Ярость никуда не делась. Она вовсе не растворилась и не остыла, но перестала жечь изнутри — затвердела и осела на дно. Виола носила её с собой каждый день, спускаясь к раненым зверям, меняя повязки и разводя мазь. Что ж, к этому можно привыкнуть. Можно научиться дышать вокруг этого чувства.

Пока что этого хватало.

Время под землей перестало существовать. Его заменила медленная пульсация кристаллов — как удар сердца спящего великана.

К весне один из Звероловов принёс Виоле тощего совёнка. Правое крыло висело под неестественным углом — раздроблено, но не сломано. Разница большая — сломанное срастается, раздробленное нужно собирать заново, кость за костью.

Первую неделю она кормила его силой. Разжимала крючковатый клюв ногтями, запихивала мясную кашу и придерживала голову, пока птенец не проглатывал. Он сопротивлялся, царапал запястья, один раз прокусил большой палец до крови.

На третьей неделе он сам потянулся к плошке. Потом начал цепляться когтями за рукав, когда она садилась рядом.

В день, когда она сняла шину из ивовой щепки, совёнок долго смотрел на собственное крыло. Потом неловко подпрыгнул, оба крыла дёрнулись вразнобой, и птица кубарем свалилась ей за пазуху. Виола засмеялась. Звук вышел хриплым, царапающим горло изнутри — она отвыкла от собственного голоса, как отвыкают от неудобной обуви, которую давно не носят.

Кристаллы в стенах разом вспыхнули и погасли.

В проходе стоял Роман.

Виола не слышала, как он подошёл. Старик умел двигаться так, что воздух его не замечал. Сейчас он смотрел без привычной снисходительности и той лёгкой усмешки, которую носил, разговаривая с теми, кто моложе и не понимает. Сейчас он просто смотрел.

Виола выпрямилась.

— Мы с Григором уходим в зону максимальной опасности, — сказал он и присел на каменный выступ у стены.

— Ты же не можешь! — Голос вышел резче, чем она хотела.

— Бывают исключения.

— Насколько это… Опасно?

— Очень опасно.

Он протянул жилистую руку и провёл пальцем по голове совёнка. Птица не шарахнулась — только моргнула и переступила когтями по ткани.

— Ты прошла дальше, чем думаешь, — сказал Роман, не убирая руки. — Тебе осталось одно.

Виола ждала. Он помолчал достаточно долго, чтобы где-то в глубине тоннелей три раза успела капнуть вода.

— Простить себя. За то, чего ты не сделала.

Больше он ничего не объяснил. Утром Роман ушёл на поверхность.

* * *

На двадцать первый день снизу донёсся сбитый шаг.

Виола вышла на ярус раньше остальных. Она услышала ещё в тоннеле и уже знала — что-то случилось.

Впереди шёл Григор. Рядом ковылял медведь.

Роман не вернулся.

Гигантский Древень в центре пещеры загудел. Листья от макушки до корней погасли волной. Серебристые руны на коре темнели одна за другой, втягивались внутрь, как угли под пеплом. Свет в Убежище просел на треть. Тени стали плотнее, углы — глубже. Жнецы молча оседали на камни, каждый в своём месте, и молчание было тяжёлым, как мокрая земля.

Виола стояла и смотрела вниз.

Плакать не получалось. Она не сдерживалась — внутри просто не было ничего, что могло бы заплакать. Всё вымерзло ещё раньше.

Девушка развернулась и ушла в келью.

Больше её здесь ничего не держало.

Под лежанкой лежала старая куртка. Виола натянула её и застегнула на все пуговицы.

Совёнок спал в плошке. Он уже перепархивал по всей комнате, садился на полку, на спинку стула, один раз даже на голову Виоле — и просидел там достаточно долго, чтобы она решила не двигаться.

Охотиться он не умел. В диком лесу такие не живут и дня — слетят с ветки за мышью, промахнутся и не успеют подняться.

Виола подошла к столу и резко перевернула плошку.

Птенец вывалился на холодный камень, вскочил, растопырил перья и уставился на неё жёлтыми глазами — с тем тупым недоумением, с которым молодые звери смотрят на всё непонятное.

— Лети, дурак, — сказала девушка.

Она вышла, не оглядываясь, и пошла по северному тоннелю.

Поверхность встретила её ветром и запахом прелой хвои.

Чужая скорбь осталась внизу.

Виола вынырнула наружу, и в первую секунду едва не ослепла от обычного дневного света.

День стоял пасмурный, с низкими облаками, и над лесом тянулся слабый запах талого снега. Этот запах ударил в нос так, что девушка охнула и присела на корточки на влажный камень. Минуту приходила в себя, потом встала и пошла на Север — туда, где её ненависть имела хотя бы шанс встретить достойного противника.

Роман ошибался. Если простить себя и забыть ненависть — внутри останется только пустота. Ненависть была её позвоночником. Макс уничтожил её жизнь, растоптал её гордость, и именно Макс был причиной того, что она оказалась на дне. Эта мысль была простой и горячей. Она грела лучше любой куртки. И чем дальше Виола шла на Север, тем тверже становился её шаг.

У неё с собой не было ничего, кроме старой одежды, куска сухого хлеба, который она прихватила со стола в трапезной, проходя мимо последний раз, и ножа. Нож ей доверили на второй месяц.

Она ела корни и прошлогоднюю клюкву на болотных проплешинах, пила талую воду из ручьёв, и к концу первой недели её тело заметно осунулось.

В голове гудела пустота, и Виола эту пустоту любила. Слов в ней не было, мыслей о Романе тоже почти не оставалось, и каждый шаг на Север доказывал самой Виоле, что она всё решила правильно!

Потому что справедливости в этом мире не существовало, и прощать в нём было решительно некого. От этой простой логики у неё внутри высыхало последнее живое место, и Виола шла дальше, и чем суше внутри становилось, тем легче шагалось.

Всё это бред. Всё, что он пытался донести. Макс испортил её жизнь, подставил деда, и ему нужно отомстить. Вот так просто она вернулась к своим мыслям, которые считала единственным топливом идти вперёд.

Она не считала дни, но по ощущениям, скиталась очень долго. А в какой-то момент пересекла невидимую границу.

Лес здесь повёл себя странно — за её спиной начали тянуться ветви, тени между стволами держались дольше, чем положено, а воздух сделался плотнее, словно дышишь через мокрую тряпку.

Где-то на третий день внутри этой Зоны Виола набрела на следы — отпечатки больших косолапых ног в подтаявшем снегу, обломок чьей-то кости на тропе и разорванная одежда на ветке кустарника. Постепенно следы уплотнялись, и девушка поняла, что вышла на тропу чего-то крупного. Она шла по тропе дальше, не сворачивая — как одержимая.

Её ждали на опушке мёртвой просеки.

Первый гуль вышел из-за ствола молодой сосны. Низкий, дёрганый, с распахнутым ртом и мутно-жёлтыми глазами, он кинулся на неё без воя.

Виола успела вытянуть нож и ударить наотмашь — клинок вошёл гулю в плечо, но боли тварь не почувствовала, а пока Виола дёргала рукоять, гуль зацепил её предплечье когтями. Кожа мгновенно разошлась, по руке горячо побежала кровь. Виола вскрикнула от страха, выдернула нож, ударила в шею, и гуль с хрипом отпрыгнул. А потом из-за деревьев вышли ещё двое.

Виола попятилась. Двое гулей были выше первого, бугристее, с длинными руками, и в их глазах не читалось ничего, кроме голода.

За ними, медленно раздвигая молодой подлесок плечами, выходило существо третьего размера — гора серого вспученного мяса с разорванной собственными мускулами грудной клеткой, головой, посаженной в плечи без шеи, и руками, которые свисали до земли.

Тварь поднялась над опушкой на две человеческие головы и встала. Гули тоже застыли, словно дожидались команды.

Виола опустила нож. Что-то в ней говорило бежать, и девушка оборвала это «что-то» с яростью, какой давно не помнила за собой. Бежать было поздно — она стояла и смотрела в глаза огромного гуля. И ждала, когда он шагнёт.

Он неторопливо подошёл к ней и остановился в полуметре — его огромная голова повернулась к её предплечьям. Глаза скользнули по татуировкам зверолова.

Виола дёрнула нож, но мышцы монстра сжались, намертво заблокировав сталь. Пальцы девушки разжались сами собой.

Первобытный, экзистенциальный ужас парализовал её тело. Инстинкты вопили, что перед ней ходячий монолит смерти.

Борис медленно поднял огромную бугристую лапу. Его взгляд скользнул по её лицу и задержался на татуировках Зверолова. Сухой инстинктивно оценил качество материала.

Широкая, пахнущая гнилой землей ладонь легла Виоле на темя.

Лёд вошёл в череп сверху, прокатился по затылку, скользнул вдоль позвоночника до самого копчика, и в этот короткий миг Виола ещё успела подумать, что её тело — это всё ещё её тело.

Дальше случилось неизбежное.

Скверна влилась в неё плотным горячим потоком, и каждая клетка отозвалась криком отдельно, и тысячи этих криков слились в один общий, который заполнил Виолу от пяток до макушки. Тело выгнулось, ноги подкосились, нож выпал из ослабшей ладони и звякнул по камню.

Борис держал уродливую ладонь, не убирая с головы.

Перед глазами Виолы поплыли вспышки.

Дед Ефим сидел на лавке в их деревенской избе и смотрел в окно. Воспоминание стёрто.

Эрика наклонялась к ней над столом в той первой лаборатории, улыбалась тонкими губами, и в руке у друида белел тонкий кривой нож. Сейчас Виола поняла, что Эрика никогда не давала ей силу — то был лишь крючок. Ей пользовались. Воспоминание стёрто.

Моран в финале того боя просто ушёл в портал — ему всегда было плевать на неё. Она была приманкой, разменной монетой. Воспоминание стёрто.

Макс стоял над ней с ножом в руке, и Виола, готовясь к удару, тогда ненавидела его, а сейчас, во вспышке сознания, поняла совсем другое — у него в глазах стояла усталость и жалость. Он не был врагом. Воспоминание стёрто.

Роман сидел у её лежанки и искренне пытался вразумить девушку. Воспоминание стёрто.

Боль расширилась до того, что Виола перестала помещаться в собственное тело.

Девушка закричала, но звук утонул в бурлящей чёрной жиже, заполнившей легкие. В самом дальнем углу гаснущего сознания она успела осознать весь масштаб своей ошибки. Она сама пришла в пасть к дьяволу.

А затем Скверна перерубила последний нерв, связывающий её с человечностью.

Темнота сомкнулась.

Тело осело на колени, потом завалилось набок и затихло.

Через несколько мгновений оно поднялось.

То, что встало с земли, имело её лицо и её татуировки зверолова.

Из предплечий, прорезав кожу изнутри длинными белёсыми полосами, наружу выходили костяные клинки.

Кожа стянулась плотнее обычного, мускулы под ней легли по-новому — длиннее и суше. Глаза бесстрастно посмотрели на Бориса, потому что страсти в этих глазах больше не было. В ответ Сухой генерал лишь повернул свою огромную голову и пошёл прочь. И существо, которое раньше было Виолой, пошло с ними.

* * *

Орда собиралась на поляне.

Существо с татуировками заняло место рядом с Борисом и стало частью авангарда, в котором, кроме него, были только сам Борис и две другие особенные твари.

Дни и ночи слились. Тело шло, отдыхать ему не требовалось, есть оно хотело постоянно, и эта потребность была единственным внятным сигналом, который доходил до того места в его черепе, где раньше жила Виола.

Орда долго шла через зимний лес. Костяные клинки в предплечьях требовали мяса.

Иногда мимо него проходили рядовые гули, и существо их не замечало.

Вскоре лес оборвался.

Впереди поднимались высокие тёмные стены, на которых горели редкие факелы и двигались маленькие фигурки.

Существо с татуировками встало одновременно со всей ордой на границе арбалетного выстрела, потому что приказ лидера пришёл по ментальной связи скверны.

Орда замерла.

Снег под ногами заскрипел, потом стих. Лес за их спинами молчал, словно знал, что скоро мёртвых станет слишком много.

Существо стояло и смотрело на стены. С той стороны шёл вкусный, тёплый запах десятков живых тел. С клыков тяжело капала слюна.

Костяные клинки напряглись.

Взгляд жёлтых мутных глаз скользнул по стене и зацепился за одну из фигур на дальнем помосте южных ворот.

Что-то в этой фигуре отличалось от других. Голова существа повернулась без приказа.

Фигура стояла, опёршись рукой на перила. Широкие плечи, седая голова, тёмная куртка. От неё через равнину долетал свой особый запах — таёжная хвоя, кровь стихий, человеческая кожа, прогретая чем-то тяжёлым изнутри — и этот запах в чужом теле существа отозвался коротким движением, которое оно не смогло бы назвать.

Где-то в самой недосягаемой глубине мутировавшего мозга, в крошечной, изолированной клетке из мёртвых нейронов, запертый огрызок сознания Виолы беззвучно закричал. Это был крик ужаса и мольбы о быстрой смерти.

Но тело ей больше не принадлежало.

Ментальная сеть Орды завибрировала — пришёл приказ Генерала. Существо с татуировками Зверолова перенесло вес на задние, перестроенные для прыжка лапы. Голод захлестнул всё.

За стеной было мясо, которое нужно убить.