Глава 7

— Египет вызывает Россию. Прием, — сказал я в магофон.

— Шутишь? Это хорошо, — ответил отец. — У нас все готово, что у тебя?

— В теории тоже. Нашел один артефакт, что может помочь. Правда, у меня эфира маловато, но уверен, что справлюсь. В общем, ходить вокруг да около не будем. Я открою портал в углу большого зала приемов, чтобы удобней было заходить. Ты будь наготове — теоретически я смогу его удержать, а практически фиг его знает. С этими тестами всю магию слил.

— Может, тогда перенесем? — встревожился он.

— Нет. Не хочу даже лишней минуты тут оставаться — меня от Египта уже тошнит. Так что действуем по плану. Готовность — двадцать минут плюс-минус… Погнали.

Я сбросил звонок, засунул магофон в кольцо — кстати, оно, как и родовой перстень, остались на мне, в отличие от всего остального. То есть, несмотря на то, что сменилось тело, эти атрибуты не изменились. И это здорово. Иначе даже не знаю, что я бы делал. Впрочем, их с меня можно снять, только убив. И то только родовой перстень — кольцо-хранилище уничтожается вместе с носителем.

— Господин, — Ар Шем явно поджидал меня. — Смотрите, что я нашел, — протянул он мне колечко.

— Эм-м, только пойми меня правильно… Ты, конечно, мужик видный, перспективный и все такое… Но я еще слишком молод для брака! Да и вообще, к однополым отношениям, если честно, хреново отношусь.

— Чего⁈ — испуганно отшатнулся он. Потом замахал руками. — Нет, вы не так поняли! Это кольцо — артефакт-накопитель. Оно вам восстановит эфир.

— Так чего же ты сразу то не сказал!!! — не на шутку обрадовался я.

Схватив эту прелесть, я, ничуть не сомневаясь, нацепил его на палец. И это было ошибкой. Эфир, что в нем содержался, хлынул в мой источник огромным потоком, грозя его просто порвать.

— Бежим в сокровищницу!!! — заорал я. — А то рванет! Эта гадость не хочет сниматься!!!

Ну, мы и побежали — добрались всего за три минуты! Как я себе лапы умудрился не переломать на этих узких ступеньках, вообще не знаю. Так еще и в процессе пытался стащить с себя кольцо, что буквально вросло в кожу.

Чуя, что отсчет до моего громкого и ни разу не эстетичного взрыва пошел буквально на секунды, я, добежав до заранее выбранного места, взмахнул посохом. Нет, ни хрена, он слишком маленький!

Пусть будет жезл. Сказано — сделано, взмахнул жезлом Аша, ярко, во всех подробностях представив себе наш приемный зал. И тут же почувствовал, как эфир внутри меня рванул сначала в эту палку, а потом наружу.

Желтые нити, похожие на золотой песок, соткались в большой овал метров пять в ширину и три в высоту, странно замерцали и превратились в зеркало.

Отток эфира стал намного меньше, колечко подуспокоилось и расход приблизительно сравнялся с приходом. И кстати, теперь я его мог спокойно снять. Не знаю, как так получилось, но пока, конечно, этого делать было нельзя — еще портал закроется на хрен.

Пара секунд, и вот из него буквально вылетает батя, окутанный щитами и готовый бить морды. Застывает напротив меня, испытующе всматриваясь в мой новый облик.

— Не нравлюсь? — насмешливо оскалился я. — Зато в такую пасть больше вкусняшек поместится.

— Сын?

— А ты кого хотел увидеть? Анубиса, что ли? — усмехнулся я.

— Сын!!! — он подскочил ко мне и крепко обнял.

При этом батя оказался непривычно ниже меня, и намного, что со стороны смотрелось, наверное, забавно.

— Обнимашки потом, работать надо! — бесцеремонно прервал я его невнятные бормотания.

Фиг его знает, что он там шептал, но, кажется, извинялся. Нет, так-то он у меня мужик крепкий, но, видимо, события последних месяцев его здорово подкосили.

— Ты прав.

Он неохотно отстранился, сжал в руке какой-то камушек — видимо, сигнальный — и тут же через портал полезли люди с гербами рода Романовых. Причем, насколько я успел заметить, тут были только те, кто служил нам под магической клятвой о неразглашении.

Что ж, вполне логично — только утечки информации нам не хватало.

Замерев на миг, оценивая масштаб, они тут же принялись за работу. В ход пошло все — носилки, тачки, просто руки. Жители оазиса им помогали, подтаскивая все добро ближе к порталу. Через него они проходить не могли, но зато на этой стороне их помощь была неоценима.

А батя тем временем смотрел на это все и тихо обтекал. Ну да, услышать, что твой сын в теле Анубиса стал до безобразия богат — это одно дело. А вот увидеть своими глазами…

И я его прекрасно понимаю — расскажи мне кто еще месяц назад о таком, я бы рассмеялся рассказчику в лицо и посоветовал обратиться к мозгоправу.

— Иди, — кивнул я ему. — И подбери что-нибудь эдакое для наших дам. И моих тоже не забудь. А то мы потом все это будем век разгребать. Все разговоры оставим до возвращения домой.

— Д-да, конечно… — как-то растерянно кивнул он и отправился в сторону несметных сокровищ.

А я что? Я стоял, держал жезл, мысленно прикидывая, чего я такого вкусного съем, когда окажусь дома… А еще выпью чего-нибудь крепкого и завалюсь спать на сутки, не меньше. А там уже и местью можно будет заняться. Спускать такое — да я ж лопну от злости! И надеюсь, Ар Шем прав, и как только я уйду отсюда, то вернусь в свое привычное тело.

Как думаете, сколько нам понадобилось времени, чтобы все тут обчистить? Час, два? Десять? Не угадали — почти сутки. Да-да, сам в шоке! А все почему? Да потому, что тут обнаружилась целая куча залов — открытых и закрытых так, что если бы я их не чувствовал, то фиг бы нашли. Маленькие и большие, низкие и высокие — казалось, они размножаются почкованием! Думаешь, открыл один — и все. Ан нет. Обязательно в нем обнаружится еще парочка дверей.

С нашим приемным залом я просчитался — его не хватило. Как и малой приемной, как и казны, как и личных комнат. Это был полный пиздец товарищи, простите мне мой не совсем культурный. По моим скромным прикидкам, мы вытащили золота тонн сто, а может и сто пятьдесят. Откуда его было столько — не знаю. Однако то, что наша семья теперь самая богатая в мире, сомнений не вызывало.

Индийские махараджи славящиеся своими сокровищницами, по сравнению с нами нищие родственники. Мы таскали и таскали. Перекусывали на ходу, про сон забыли…

К исходу суток я уже лежал на полу, не в силах стоять, подложив под голову пару слитков золота. Батя тоже шатался, но держался до конца, и только когда последняя монетка исчезла в портале, вытер честный трудовой пот. Ну да, он, как и все остальные, работал грузчиком, потому как таскать золото не зазорно никакому аристократу.

— Все, — обессиленно опустился он рядом со мной. — Пора домой.

— Погоди. Мне еще людей освобождать. Удержишь портал?

— Да легко, — кивнул он. — У меня полный источник.

— Ну, тогда перехватывай управление.

Тяжело кряхтя, я поднялся и увидел, как желтые лучи, бьющие из моего посоха, сменяются на почти бесцветные идущие от отца.

— Сколько продержишь?

— Час точно, — прикинул он. — Может, даже больше.

— Тогда я побежал. Думаю, быстро управлюсь.

Кивнув ему, я хрустнул костями, разгоняя кровь, и потопал на выход, громко клацая когтями по полу.

— Господин, — Ар Шем ждал наверху, опираясь на посох. Сейчас он был в белом одеянии — длинном, до пят, без единого украшения. — Все собрались.

Я посмотрел на площадь. Там, между пальмами и каменными домами, стояли все жители Кара Алхета. Я не знал, сколько их — сотня? Двести? Они стояли плотно, плечом к плечу, и все тоже были в белом. Мужчины, женщины, дети. Никто не плакал, не шептался. Просто ждали.

— Люди знают о том, что произойдет? — спросил я.

— Они знали всегда, господин. Тысячу лет они знали и верили, что этот день настанет.

Я пошёл к площади, и толпа расступалась передо мной. Белые одежды, смуглые лица, глаза — чёрные, карие, серые, но все одинаково спокойные. Я видел среди них вчерашних девушек, которые прислуживали за столом. Видел погонщиков, что дрались с волками. Видел женщин, что выли над телами убитых.

Сегодня они улыбались.

В центре площади стоял каменный стол. Высокий, грубо отесанный, древний. На нём лежал свиток — свернутый трубкой, перевязанный черной лентой. Рядом — ритуальный нож. Небольшой, с рукоятью из черного дерева и лезвием, которое не блестело, а впитывало свет.

Я подошел к столу. Ар Шем остановился за спиной.

— Ты знаешь, что делать, господин?

Я посмотрел на свиток. Древнеегипетский. Иероглифы, строки, столбцы — всё как в гробницах, где я бродил вечность назад. Но сейчас я понимал. Каждый знак, каждое слово. Они складывались в голове в предложения, предложения — в заклинание. Длинное, древнее, сильное.

— Знаю, — сказал я.

Я взял свиток. Лента распалась сама, истлела в пальцах. Я развернул папирус — хрупкий, пожелтевший, но целый. И начал читать.

Голос звучал странно — не мой, не человеческий. Тот, другой, что жил теперь в груди, в горле, в каждой кости. Он выходил наружу, наполнял площадь, заставлял воздух дрожать.

— Я, пришедший из тьмы в свет, из смерти в жизнь, из времени в вечность, говорю слова, что были сказаны до начала начал…

Иероглифы плыли перед глазами, но я не сбивался. Слова лились, как вода, как песок в часах, как тысячелетия, что прошли с тех пор, как этот свиток свернули в последний раз.

— Слушайте, жившие в тени смерти. Слушайте, хранившие покой Анубиса. Слушайте те, чья служба длилась дольше, чем жизнь рек и гор. Ваше время пришло. Цепи, что держат вас в этом мире, истлели. Узы, что привязывают к камням и воде, растворились. Я, носящий лик Шакала, говорю вам — вы свободны.

По толпе прошёл вздох. Один, общий, как порыв ветра. Я поднял голову от свитка и увидел, что лица изменились. Не черты — свет. Будто кто-то зажёг лампу внутри каждого человека, и она горела ровно, тепло.

Я положил свиток на стол и взял нож.

Лезвие было холодным, но когда я сжал рукоять, оно нагрелось, будто узнало меня. Я приставил остриё к подушечке указательного пальца левой руки. Кровь выступила сразу — алая, густая, нечеловеческая.

Первый житель шагнул вперед. Женщина, молодая, с длинной косой и спокойными глазами. Она подошла, опустилась на колени.

Я протянул руку. Кровавый палец коснулся её лба, между бровей. Оставил метку — маленькую, яркую, как третий глаз.

— Иди, — сказал я.

Она улыбнулась. Широко, счастливо, как улыбаются, когда ждали этого мгновения всю жизнь. И стала растворяться. Сначала исчезли ноги — превратились в золотую пыль, которая поднялась в воздух и закружилась над площадью. Потом тело, руки, лицо. Последней исчезла улыбка.

Пыль взлетела к небу и рассеялась.

Тишина. А потом — движение. Второй житель шагнул вперед. Мужчина, пожилой, с морщинистым лицом. Встал на колени. Я коснулся его лба.

— Иди.

Улыбка. Пыль. Свет.

Третий. Четвертый. Пятый. Я перестал считать. Они шли ко мне один за другим, опускались на колени, получали метку и уходили. В золотую пыль, в свет, в свободу.

— Иди.

— Иди.

— Иди.

Каждый раз одно слово. Каждый раз — счастливое лицо. Ни страха, ни сомнения, ни сожаления. Они ждали этого тысячу лет. И я отпускал их.

Вечный мальчик лет десяти с глазами старика подошел, глядя на меня снизу вверх. Я коснулся его лба.

— Иди.

Он улыбнулся и растаял, а я сжал зубы, чтобы не заплакать.

Потому что это было правильно. Это было хорошо. И мне было больно.

Я отпускал их. Всех. Тех, кто кормил меня, поил, с кем дрался плечом к плечу против волков. Тех, кто смеялся за столом, кто носил воду из каналов, кто смотрел на меня с надеждой.

Они уходили, а я оставался.

Девушки, что были моими служанками — или невестами, я так и не понял, — подошли вместе. Три. Пять. Восемь. Я коснулся каждой.

— Иди.

Они улыбнулись и исчезли. Последняя, самая молодая, с огромными черными глазами, шепнула перед тем, как растаять:

— Спасибо.

Я не ответил. Не мог.

Поток не кончался. Люди шли и шли, и я касался, касался, касался. Палец болел, но кровь не кончалась — текла ровно, капля за каплей, будто тело знало, что ритуал не закончен.

Солнце поднялось высоко, когда передо мной встал Нахир.

Старик был в белом, как и все. Борода расчесана, глаза сухие, лицо спокойное. Он посмотрел на меня, и в его взгляде я прочитал всё — благодарность, уважение, прощание.

— Господин, — сказал он. — Ты прошёл долгий путь.

— Ты тоже, Нахир.

Он усмехнулся.

— Я только сторож у ворот. А ты… Ты тот, кто открыл их.

Я протянул руку. Он опустился на колени.

— Я рад, что встретил тебя, господин.

— Я тоже, Нахир.

Я коснулся его лба. Кровь оставила метку на морщинистой коже.

— Иди.

Он улыбнулся. Впервые за всё время, что я его знал, он улыбнулся — открыто, легко, без тени заботы. И стал золотой пылью, которая взлетела к небу и закружилась над пальмами.

Я смотрел, как он исчезает, и чувствовал, как что-то обрывается внутри.

Потом я опустил руку и перевел дыхание.

Остался один.

Ар Шем стоял в стороне, наблюдая. Он не торопился, не показывал нетерпения. Просто ждал, как ждал тысячу лет.

Я кивнул. Он подошел.

Староста оазиса, хранитель знаний. Сухой, сгорбленный, с глазами, которые видели больше, чем положено человеку. Он опустился на колени медленно, с достоинством.

Я занес руку, но он перехватил мой взгляд.

— Не спеши, господин.

Я опустил палец.

Он обвел взглядом площадь. Пустую площадь, где только что стояли сотни людей. Посмотрел на каменные дома, на пальмы, на каналы, на башню, что возвышалась над оазисом. Посмотрел на небо, на солнце, на песок под ногами.

Тысяча лет. Тысячу лет он жил здесь. Тысячу лет он помнил каждый камень, каждое дерево, каждое лицо. Он видел, как приходили и уходили те, кому он служил. Видел, как менялся мир за стенами оазиса. Видел, как люди забывали богов, а боги забывали людей.

Он всё это видел. И теперь уходил.

Ар Шем глубоко вздохнул. Я ждал, что он скажет что-то — мудрость на прощание, благословение, хоть слово. Но он промолчал. Просто кивнул, опустил голову и подставил лоб под мою руку.

Я коснулся его. Легко, почти невесомо.

— Иди.

Он улыбнулся. С хитринкой, по-стариковски, но светло. И стал золотой пылью, которая поднялась выше всех, выше пальм, выше башни, выше облаков, и растворилась в небе.

Я остался один.

Площадь была пустой. Стол, свиток, нож — всё, что осталось от тысячелетней истории. Я стоял и смотрел на пустоту, чувствуя, как ветер холодит лицо.

А потом я увидел, как стены домов начали плыть.

Сначала медленно, будто нехотя. Камни теряли форму, превращались в песок, осыпались. Пальмы съёживались, втягивались в землю. Каналы пересыхали, вода уходила в песок, не оставляя следа.

Оазис умирал.

Я смотрел, как рушатся дома, как исчезают улицы, как площадь заносит песком. Всё, что строили тысячи лет, уходило в небытие за минуты.

Я смахнул слезу. Просто смахнул, не стыдясь, не пряча. Она упала в песок и исчезла, как всё здесь.

А потом я побежал, потому как ошибся Ар Шем — не я удерживал оазис от разрушения, а люди, что в нем жили. И теперь он уходил вместе с ними.

Ноги сами понесли меня к сокровищнице. Вниз по ступеням, мимо зала со столом, вниз по коридору, туда, где ждал батя. Время уходило — я чувствовал, как оазис тает под ногами, как песок сыплется с потолка, как трескаются стены.

Я влетел в сокровищницу. Отец стоял и держал портал. Сколько прошло времени, я не знал, но по его напряженному лицу видел, что он на грани.

Я мягко перехватил управление — пока шел ритуал, я не только не ослаб, но, кажется, стал еще сильней. Будто каждый уходящий поделился со мной не только благодарностью, но и крупицей своей души, своей силой, своей надеждой. Не знаю, в кого я теперь превратился, но от прежнего Вовчика не осталось и следа. К добру это или к худу — покажет время.

— Ну что, — сказал я отцу. — Пора домой…

И, пропустив его вперед, шагнул следом, не оглядываясь назад. И последнее, что я услышал, это тихий шелест песка за моей спиной…