Глава 27

— А тут миленько, — Ника вошла в купе первой и осмотрелась, везя за собой стилизованный под армейский чемодан на колесиках.

Небольшой — его спокойно можно было носить и на спине. Вещей в нем минимум — все необходимое нам выдадут в академии, начиная от нижнего белья и заканчивая одеждой и учебным материалом. Носить что-то свое разрешалось только со второго курса, а на первом нам полагалось превозмогать и мучиться.

Что там у нее лежало, я не знал, но предполагал, что бухло и прочие закуски. Отметить-то первый день учебы чем-то надо?

А вот в моем чемодане — точно таком же, как у нее, только больше, — лежал комплект одежды, что я уже получил ранее, ну, и весь прочий инвентарь. Меня, как уже принесшего присягу, снабдили всем, что нужно, чтобы потом не толкался на раздаче. Случай редкий, но не сказать, чтобы совсем уж единичный.

— Ага. И главное, что нам никто не помешает, — согласно кивнул я. — А то чучухать три часа в общем вагоне меня как-то вообще не вдохновило.

Ну да, у нас тут спецпоезд, везущий исключительно курсантов. Девять вагонов из двенадцати были отданы им и напоминали электрички — сидячие места и из развлечений только пейзаж за окном. Ну, и три вагона были повышенной комфортности, билет в которые стоил раз в десять больше, чем в обычный.

Нет, так-то семьи курсантов совсем не бедные и с радостью усадили бы своих детишек туда, но увы — желающих-то много, а мест мало. Так что свое купе мы получили исключительно по блату и благодаря громким фамилиям. Дураков перечить Скуратовым и уж тем более Романовым в империи нет.

За окном раннее утро, настроение бодрое, несмотря на вчерашний просто безумный день. Ну да, я-то думал провести его в покое — так фиг! Вернулся из Франции брат с женой. Подарки, приветы, охи-ахи… Вовремя я вспомнил о своем обещании Насте Темирязьевой и пригласил ее к нам. Приехала она быстро, будто ждала звонка. О произошедшем во дворце мы не говорили и делали вид, что ничего не было.

Познакомил ее с братом под предлогом давнего спора о правильном вложений в денег — это он еще не знал, сколько золота я из Египта припер! Особо не заморачивался — ляпнул, что первое в голову пришло, ну и предложил ему нас рассудить.

Тот сразу погрузился в душные дебри обсуждения капиталов, они с Настей о чем-то заспорили, и я удрал. Кажется, они даже не заметили моего ухода.

Потом был серьезный разговор с отцом, с которым мы обсудили план моего личностного роста в академии, будущих союзников и врагов. С кем дружить, с кем спать и кого убивать по-тихому, а кого — максимально громко и пафосно. Лекция о политике так затянулась, что я едва не заснул, но внимал, потому как надо. Особенно его мысль, что президент Америки не успокоился и что-то там замышляет опять. Но понятно, что курсантов оттуда не будет, хотя, кто ему мешает договориться с кем-то из поступающих? Деньги творят чудеса и не всегда хорошие.

Понял, принял, записал в книжечку и даже подчеркнул красным. Я так-то очень добрый, когда не злой.

Еще раз обсудили с ним Нику — у меня все в силе. Так что со Скуратовым пусть уже начинает договариваться о помолвке. А то как-то не по-людски получается — все знают, что она моя девушка, а вот официального статуса среди аристократов до сих пор не имеет. Так-то это формальность, но важная.

Что же касается Каомы и Изабеллы, тут вопросов не было — батя не против и сам все порешает. За Софу разговор не поднимался — с ней проще всего.

Поэтому билеты нам отец взял в одно купе — раз уж все решено, то и ладно. Невеста сына, пусть и пока не объявленная, не должна трястись в общем вагоне — свои же не поймут.

Утром нас на вокзал провожало все мое семейство и семейство Ники, а еще все остальные. Представляете, во что превратился вокзал, когда на нем собрался весь цвет империи? Шум, гам, бедные агенты ТК с ног сбились, пытаясь организовать охрану. Войска оцепили все входы и выходы, родовая гвардия бдила и следила. Жесть. Не люблю большое скопление народа, а куда ж деваться?

Поэтому со всеми попрощался — Софа даже всплакнула — и побыстрей удрал в вагон. И тут же следом за мной заскочила чуть растрепанная Ника.

— Думала, раздавят, — выдохнула она.

Я раскрыл свой чемодан и стал доставать оттуда немудреный завтрак на двоих, все в индивидуальных контейнерах. Я поесть не успел, проспал. Софа загоняла, пытаясь взять все на год вперед. Да и кусок в горло не лез. А тут нормально — можно выдохнуть и пожевать курочки копченой, да с салатиком, да под домашний квас.

Нет, ничем таким мы с ней не занимались — не люблю это делать в спешке. Просто спокойно поели, а потом молча сидели, обнявшись, да смотрели в окно, за которым проплывали леса и поля. И было нам хорошо просто вот так вот молчать — ведь двум влюбленным слова не нужны…

Рязанская военно-магическая академия имени императора Алексея Романова встречала курсантов не парадными воротами и не мраморными колоннадами. Она встречала запахом озона после утренней грозы, сырой землёй от только что прошедшего дождя и тихим гулом силовых контуров, которые опоясывали территорию по периметру.

Четыреста лет назад, когда Алексей Романов подписал указ о её основании, академия была просто крепостью с несколькими казармами и полигоном. Теперь это был целый город в городе — современный, прагматичный, без излишней декоративности, но с той суровой эстетикой, которая возникает на стыке старого камня и новых технологий.

Главный корпус встречал абитуриентов и гостей массивной гранитной лестницей, стёртой миллионами сапог. Никаких львов и нимбов — только барельеф над входом: император Алексей с непокрытой головой, опирающийся на жезл, и надпись внизу: «Сила стихий — в дисциплине».

Фасады здания из красного кирпича, кое-где подновлённого, кое-где подпалённого — то ли от неудачных экспериментов курсантов, то ли от попаданий во время учебных тревог. Окна высокие, узкие, с бронированными стёклами, которые выдерживают прямое попадание заклинания средней мощности. Внутри пахнет казённым мылом, старым деревом и чуть-чуть — грозой: это фоновые магические поля так влияют на воздух.

За главным корпусом, по обе стороны от плаца, располагались учебные корпуса факультетов. Четыре крыла, каждое со своим характером, своей атмосферой, своими традициями.

Крыло воды находилось слева от входа. Его архитектура была плавной, текучей — никаких острых углов, закруглённые переходы, стены цвета аквамарина. Внутри всегда было влажно, и курсантки факультета воды (а их было подавляющее большинство — парни встречались редко, один-два на поток) ходили в лёгких, почти невесомых мундирах, которые не впитывали сырость. Здесь часто звучал смех — тихий, журчащий, как ручей. Девушки воды были спокойными, расчётливыми, но в бою — беспощадными. Их стихия учила терпению: вода точит камень, вода заливает огонь, вода огибает преграды.

В аудиториях вместо стульев стояли низкие скамьи с подогревом — чтобы будущие маги не отвлекались на холод, когда по полчаса держат водный щит. Стены коридоров украшали не плакаты с героями, а карты течений, схемы гидравлических ударов и портреты выпускниц, дослужившихся до генеральских чинов.

Пахло здесь озоном, мятой и чем-то солоноватым — будто рядом было море, хотя до ближайшего сотни километров.

Крыло воздуха — справа от главного корпуса, симметрично водному. Тоже преимущественно женский факультет, но парней здесь было чуть больше — примерно одна десятая потока.

Воздушницы считались самыми живыми, самыми непредсказуемыми. Они первыми бежали на полигон, первыми срывали голос на утренних построениях. Их крыло было самым светлым — огромные окна, высокие потолки, никаких тяжёлых штор, только лёгкие занавески, которые всегда колышутся, даже когда окна закрыты. Внутри постоянно гуляли сквозняки — не магические, просто такова архитектура.

Курсанты воздуха тренировали не только боевые заклинания, но и контроль дыхания, баланс, умение парить. На третьем этаже находилась аэродинамическая труба — гордость академии, где будущие маги оттачивали полеты на одной лишь силе воли. Здесь пахло свежестью, иногда — грозой, иногда — полынью: кто-то из курсантов приносил травы для медитаций.

Факультет огня и факультет земли располагались в задней части академии, за плацем, и разделяла их только узкая аллея. Огонь и земля считались «мужскими» стихиями, и это чувствовалось во всём.

Крыло огня было выстроено из тёмно-красного кирпича, и даже в пасмурный день казалось, что оно светится изнутри. Окна маленькие, забранные решётками — не для безопасности, а чтобы курсанты не вылетали на улицу во время тренировок, когда у кого-то сдавали нервы и вырывался факел. Внутри было жарко всегда, даже зимой. Курсанты ходили в облегчённой форме — майки, штаны из толстой, пропитанной огнеупорным составом ткани.

Девушки на факультете огня были редкостью, настоящей экзотикой. За всю историю академии их набралось не больше двух десятков, и каждая становилась легендой — не потому, что они слабее парней, а потому что стихия огня требовала особой жёсткости, особого бешенства, которое общество привыкло считать «неженским».

Та, что поступала сюда, проходила через адские вступительные испытания и потом ещё три года доказывала, что достойна своего места. Их называли «искрами», и эти девушки носили на воротнике особый знак — золотую каплю на чёрном фоне.

В коридорах огненного крыла всегда стоял запах гари, серы и горячего металла. Стены были испещрены следами от заклинаний — кто-то не сдержался, кто-то тренировался в неположенном месте. Преподаватели закрывали на это глаза, если ущерб был не слишком велик.

На каждом этаже висели противопожарные щиты — не для магии, а для обычного огня, который курсанты часто разводили по глупости. В подвале находился полигон, где температура поднималась до ста градусов, и курсанты учились не просто колдовать, а выживать в аду.

Факультет земли — сосед огненного — выглядел иначе. Грубо, массивно, основательно. Стены из необработанного камня, полы из гранитных плит, никаких украшений. Земля не терпит суеты. Курсанты этого факультета были самыми спокойными, самыми медлительными на первый взгляд — и самыми смертоносными в ближнем бою. Они умели чувствовать опору под ногами, умели становиться непробиваемой стеной.

Девушек здесь было чуть больше, чем на огне — иногда целая группа, но каждая такая девушка ходила с гордо поднятой головой, потому что знала: её стихия — это не про красоту и не про грацию. Это про силу, про вес, про умение выстоять, когда всё рушится.

Внутри земного крыла пахло влажной глиной, известкой и чем-то глубоким, подземным. В подвалах располагались сейсмические полигоны, где курсанты учились создавать оползни, расщелины, поднимать стены из земли. Тренировки были грязными, потными, безжалостными. Никаких белых мундиров — только практичная форма цвета хаки, которую не жалко испачкать.

На стенах висели плакаты: «Твоя стена — твоя крепость», «Земля не прощает слабости». И портреты выпускников, многие из которых стали командующими в пограничных крепостях.

В центре академии, между четырьмя крыльями, находился главный плац — огромное пространство из утрамбованной земли, без единой травинки. Здесь по утрам проходили построения, здесь же — показательные выступления и экзамены по боевой магии. По краям плаца стояли скамьи для зрителей, а над ним — на высоте пятидесяти метров — постоянно висели магические сенсоры, фиксирующие мощь заклинаний.

Нарушать правила на плацу не рисковал никто: каждое неразрешённое заклинание фиксировалось, и проштрафившегося курсанта ждал наряд вне очереди.

Библиотека академии располагалась в подвале главного корпуса — туда вела широкая лестница, и свет сюда почти не проникал, только магические светильники, которые мягко горели над каждым столом.

Книги здесь были старые, с пергаментными страницами, и новые — в пластиковых переплётах, с QR-кодами для быстрого доступа к видео-лекциям. Запах здесь стоял особый: пыль, старый клей, магические чернила и чуть-чуть — плесень, потому что подвал иногда подтапливало. Курсанты шутили, что это факультет воды старается, а те в ответ обижались и устраивали мелкие пакости — например, заливали особо наглых огневиков в душевой.

Столовая была общей для всех факультетов — огромный зал на тысячу человек, с длинными столами и железными подносами. Кормили здесь плотно, без изысков: каши, мясо, супы, компот. Но у каждого факультета был свой «уголок» — место, где собирались свои.

Огневики сидели ближе к кухне — им всегда хотелось погорячее, земляники — у стены, подальше от сквозняков, воздушницы — у окон, а водники — ближе к кулеру с водой.

Преподаватели поглядывали на эту негласную сегрегацию сквозь пальцы — всё равно каждый знал своё место.

Казармы (курсанты называли их «общагой», но в лицо никто не рисковал) находились за столовой, четыре одинаковых пятиэтажных здания из серого бетона. Никакого шика — только необходимое: комнаты на двадцать человек, общие душевые, сушилки для формы. Были тут и квартиры для тех, кто смог накопить достаточно баллов, чтобы в них переехать. Но стоило это удовольствие дорого, даже вскладчину.

На территории академии также были полигоны: водный — с бассейнами и искусственными волнами, воздушный — с ветряными генераторами и полосой препятствий на высоте, огненный — с зонами высоких температур и манекенами для отработки точности, земляной — с карьерами, лабиринтами и движущимися платформами. Между полигонами ходили маршрутки — территория была огромной, пешком от одного конца до другого идти почти час.

Основанная четыреста лет назад императором Алексеем Романовым, академия пережила три войны, две революции и один магический катаклизм, после которого пришлось перестраивать половину корпусов. Но традиции остались: ежегодный турнир четырёх стихий, посвящение в курсанты на плацу под дождём (даже если дождя нет, факультет воды всегда устраивает небольшое представление), прощальный костёр выпускников, который разжигают огневики, а тушат — водники, в знак единства.

Сейчас академия выглядела современно, даже футуристично в некоторых деталях — например, интерактивные доски в аудиториях, силовые поля на полигонах, компьютерные классы для моделирования боевых ситуаций. Но дух оставался тем же, что и четыреста лет назад: суровый, жесткий, бескомпромиссный. Здесь учили не просто магии. Здесь учили выживать, побеждать и возвращаться домой.

И каждый год в начале сентября на плацу выстраивались новобранцы — парни и девушки, огневики и водники, воздушницы и земляники. Они стояли под дождём, или под солнцем, или под снегом — и смотрели на старые стены, помнившие императора Алексея. И знали: следующие четыре года изменят их навсегда….

Вот и мы стояли красивым строем — первый курс, почти триста человек — самый большой набор. И кого среди нас только не было: курсанты из разных стран, разных оттенков кожи, разной веры сейчас стояли в общем строю и слушали речь ректора академии, Троекурова Александра Александровича, боевого архимага и блестящего руководителя.

Я стоял в первых рядах воздушного факультета, а сразу за мной моя Ника, Каома и Изабелла. В стороне от нас стояли строем остальные курсы — среди них была и Болконская, которая одной из первых встретила нас и помогла расположиться. Ну и болела, когда активировали источник.

На другом конце были трибуны с преподавателями, и даже отсюда я видел Александру Пушкину, что не сводила с меня глаз. Хороша, очень хороша. Настолько, что у меня все начинало дымиться только от мысли о ней.

А ректор все вещал о беспокойном мире, о скрытых и явных врагах и о чести учиться здесь и служить своим странам.

И все были сосредоточенны на его речи, наверное, поэтому не заметили, как на площадь с неба рухнули контейнеры, из которых сразу повалил полупрозрачный дым, мгновенно заполнивший всю площадь.

И у нас у всех разом сдохли артефакты и пропала магия. А следом на площадь упали бомбы. Туда, где сидели преподаватели, лишившиеся магии, туда, где стояли беззащитные курсанты старших курсов.

И туда, где стоял я, уже активировавший силу лекаря-дуалиста, мгновенно выгнавший из тела эту дрянь и лишь успевший накрыть себя и тех, кто был рядом, щитом…

Вот и закончилась очередная книга «вот это поворотом». Сам в шоке, если честно. Как считаете, кто-то выжил? Смог ли кто-то спастись от взрывов? Пишите в комментариях, а мы погнали дальше…