Такси остановилось у аэропорта. Папа вытащил сумку из багажника и повел внутрь, собираясь проводить. Мы оба боялись, что я там заблужусь и останусь в аэропорту навсегда. Еще никогда я не летала за пределы России. К тому же чертовски плохо знала английский. По дороге пришлось найти и установить несколько переводчиков. Корейский папа заставил оплатить, чтобы получить более качественную версию приложения.

От страха и переживаний дрожали колени. Желудок, отвыкший от нормальной еды, чуть крутило. Хорошо, что почти все успело перевариться, иначе первым делом я бы пошла избавляться от всего, что съела.

Глаза разбегались. Несмотря на то что снаружи царила ночь, внутри словно об этом забыли. Все сверкало, мигало, переливалось. На секунду я задумалась: а точно ли мы приехали в аэропорт? Может, что-то перепутали и случайно заглянули в казино? Но сомневалась только я, поэтому смиренно проходила все контроли, одеваясь и раздеваясь ровно настолько, насколько требовали суровые дяденьки и тетеньки в форме.

Папа предложил законспирироваться. Я смеялась, когда он надел на нас странные кепки с каких-то древних фестивалей, на которые они ходили с мамой в молодости, и темные очки. В принципе, все это мне бы пригодилось. Но в Пусане, а не в Москве почти в середине октября, посреди ночи.

Внутри аэропорта папа вертел головой, переживая, что мы случайно столкнемся с Максимом раньше времени, и прикрывал меня спиной. Планировалось сделать это как минимум после прохождения последнего контроля. Как максимум – после посадки в самолет. Так, чтобы проклятая тревожность не заставила меня сбежать. А я хотела. Очень. Буквально готова была бросить папу в центре зала и пуститься наутек. Наверное, поэтому он все время держал меня за плечо.

Прошли регистрацию и проверку документов, мне повезло с местом у окна. Я сдала багаж, оставив в ручной клади только пауэрбанк со шнуром, наушники, беруши, маску на глаза, чтобы поспать и подушку на шею. Пока умывалась, мелкий накачал на телефон дорам, которые у меня лежали в отложенном. Надеюсь, если все будет плохо, так я смогу себя утешить.

Благо пересадка короткая. Я не представляла, как провести столько времени в полете и не свихнуться. Поняла, что мечта у меня была так себе, раз ради нее нужно так долго страдать. Решила в следующий раз придумать что-то попроще.

Перед последней проверкой отец крепко обнял меня, забрал теплую куртку, оставив меня в громадной толстовке, и пожелал всегда слушать свое сердце. Сказал, что раз я не хотела разговаривать полтора месяца, значит, так было нужно и жалеть не о чем. Потом поцеловал в макушку и отпустил, желая доброго пути.

Я почти плакала, снимая обувь. Не заслужила такую семью. Досматривали меня так, будто бы я с виду очень сильно походила на преступницу. Убрала кепку и очки в сумку, чтобы не мешались. Наконец, все проверки закончились и мне показали, куда идти дальше.

Сердце громко бухало в груди, а ноги вдруг перестали слушаться. Мы так давно не виделись… Как Максим отреагирует? Будет ли рад? Понятия не имею. Но поговорить нам все-таки нужно. Оставалось надеяться, что они с командой уже прошли все эти круги ада и находились в зале ожидания. Максим говорил, что из-за количества человек им всегда приходилось приезжать сильно заранее, чтобы иметь возможность быстро устранить форс-мажор и не потерять драгоценное время.

В зале я ненадолго замерла, оглядываясь. Слишком много людей. Решила никого не искать, только свободное место, чтобы посидеть, а то без нормального сна я едва двигалась. До вылета осталось чуть больше двух часов. Зато у меня появилось время, чтобы попробовать подобрать слова получше.

Я медленно шла между длинных рядов с сидениями. Люди вокруг будто провели здесь не пару часов, а как минимум половину жизни: сидели уставшие, с кучей сумок, удерживая спящих детей на руках и сиденьях. Наконец, я увидела свободное место. Всего одно. Многие стояли, почему-то его игнорируя. Ускорилась, надеясь успеть, пока мою находку не обнаружили менее глазастые пассажиры.

– Эй, Ева! – Знакомый голос, прозвучавший слишком громко для двух часов ночи, привлек много внимания.

Я заозиралась в поисках источника звука. Вдалеке увидела машущего Илью. Узнала по росту и толстовке с последней фотографии. Непонятно, как он умудрился рассмотреть меня на таком расстоянии, учитывая, что мы виделись всего пару раз, а я с тех пор похудела на два размера. Он махал и пинал кого-то, откинувшегося на сиденье. Человек с натянутым до носа капюшоном пошевелился, протирая лицо руками. Я застыла, ноги будто прибили к полу, наблюдая, каким разбитым Максим выглядел вживую. Сомневалась, что сама выглядела лучше.

Илья с силой пихнул Максима в плечо, что-то сказал и ткнул пальцем в мою сторону. Тот медленно повернул голову в нужном направлении, а потом сорвался с места, даже не успев толком подняться с сидушки. Никогда не видела, чтобы кто-то бегал так быстро. Я моментально запаниковала. Что делать? Надо ли мне бежать? А в какую сторону – к нему или от него? Пока я думала, он уже долетел до меня и сгреб в охапку, до хруста сжимая в объятиях.

Я уткнулась в его плечо и заплакала. Будто бы мало слез пролила за последние месяцы. Я прижималась к Максиму всем телом, боясь допустить даже миллиметра расстояния между нами. Он зарылся носом мне в волосы и что-то шептал, но в ушах стучало из-за быстро бегущей по венам крови, поэтому я ничего не расслышала.

Максим чуть отстранился от меня. Я в панике уставилась на него. Не готова была расстаться. Но он всего лишь торопливо стирал слезы с моего лица, а потом замер, наконец-то встретившись со мной взглядом. Я видела глубокие синяки у него под глазами. Видела, как впали щеки, но глаза сияли. Он снова что-то сказал, а я снова не услышала, только опустила взгляд на его губы.

Реакция последовала незамедлительно. Он поцеловал меня, и я готова была умереть. Все, что нужно было сделать в этой жизни, сделано. Сумка упала на пол, а он подхватил меня под бедра, усаживая к себе на пояс. Видимо, почувствовал, что стоять на своих двоих у меня получалось плохо. Вокруг неожиданно захлопали. Я разорвала поцелуй, оглядываясь. Нас снимали и улыбались. Господи, какой стыд!

Максим поставил меня на ноги, а потом снова сжал в объятиях так сильно, что я захрипела. Но лучше физическая боль, чем душевная. А морально я уже с лихвой настрадалась.

– Прости меня, прости, умоляю, – сбивчиво шептал он. – Я должен был с тобой раньше поговорить о своих переживаниях, тогда бы ты не сомневалась в моей верности. Я такой идиот, Ева. Молча смотрел на то, что с тобой происходит, вместо того чтобы сразу открыть рот и просто поговорить. Ты сможешь меня простить?

Вообще-то, я первая собиралась извиняться. Ведь, по сути, все это произошло только по моей вине. Его вины не разглядеть и под лупой.

– А ты сможешь простить то, что я не дала тебе возможности высказаться?

Максим с тревогой всматривался в меня, будто боялся, что стоит моргнуть, и я исчезну. Возможно, пока я сюда шла, мне этого хотелось. Но только не теперь. Снова оказавшись в его объятиях, я почувствовала себя полноценной. Под ногами словно появилась опора, хотя стояла я на них, конечно, скверно.

– Ни секунды тебя ни в чем не винил. Раз ты поверила в провокацию, значит, до этого я что-то сделал не так. Не дал тебе должной уверенности в партнере, что для тебя убийственно, учитывая историю с бывшим, – выдал он разом, под конец сбив дыхалку. – Так ты сможешь меня простить?

– Уже простила, – кивнула я, трогая любимого. Решилась. Сейчас или никогда. – Мне нужно тебе кое-что сказать.

Максим остановил меня рукой, потом выдал пулеметную очередь из слов:

– Я люблю тебя. Безумно. Не могу найти правильных слов, чтобы выразить, насколько сильно. Уже давно. Очень. Очень сильно люблю. Думал, сойду с ума, если ты так никогда со мной больше не заговоришь, и я не смогу сказать тебе это прямо, а не завуалированно.

Я не поверила ушам, зато теперь точно верила своему сердцу. Глянула на него из-под опущенных ресниц, внезапно смутившись.

Решимость таяла на глазах, поэтому пришлось поторопиться:

– И я тебя люблю. Больше всего на свете.

Меня накрыло небывалым облегчением. Надо было раньше сказать. Сразу, как поняла это. Не думала, что это настолько приятно – как слышать, так и говорить. Все проблемы показались сущим пустяком. Разберемся и с родителями, и с медиа, и с дикими поклонницами. Со всем, если будем вместе.

Максим замер, прищурился, а потом улыбнулся так, что меня ослепило. Губы накрыло очередным поцелуем. Глубоким, переполненным нежностью. Идеальным. Потрясающим. Очень голодным. Стало жаль, что я не доехала до него. Но так он хоть немного поспал. Я надеюсь.

Шею ломило от напора, люди свистели, смущая меня донельзя. В конце концов, мы же не в фильме каком-нибудь. Боль внутри постепенно смывалась эйфорией. И как я только могла сама себя закапывать в пучину безысходности? Как можно было резать себя наживую вместо того, чтобы во всем разобраться?

Максим снова отстранился, чтобы посмотреть на меня. Я чувствовала, что и он дрожит. Правда, чуть меньше, чем я. Видела, насколько он измучен. Видела, что ему было очень, очень плохо. Стало безумно стыдно, что я заставила нас обоих через все это пройти.

– Я не изменял тебе. Никогда. У меня никого не было с первого дня, как увидел тебя. Мне прислали те же фотки, но они старые. Даже не помню, когда их делали. Но это не важно. Для меня ни они, ни тем более Лиза, ничего не значат. Никто не значит, кроме тебя.

– Я такая глупая, – всхлипнула я, прикрывая лицо ладонью. – Сразу всему поверила, даже на секунду не усомнившись в происходящем. Не могла не поверить. Понимаешь? Не могла. Это казалось почти очевидным. Мы же из разных миров. Совсем. А Лиза… Я же видела ее. Она в сто раз красивее, спортивная, еще и гимнастка. Идеал, любой бы умер, если бы она обратила на него внимание. И твои родители… Они сказали, что вы должны быть вместе. Вы, а не мы. А у нас… У нас все равно ничего не могло сложиться. Я ведь не спортсменка. Совсем. Даже отдаленно не спортсменка.

– Не плачь, милая, не нужно. – Максим убрал мою руку от лица и снова попытался стереть неостанавливающиеся слезы. – Я сам виноват. Нужно было увезти тебя оттуда, как только она появилась. И вообще, не нужно было тебя туда везти. Прости, прости, прости!

Стоило сразу поговорить. Еще тогда, когда мне стало плохо. Теперь же слова лились из нас бурными потоками, не давая задуматься ни на секунду. Я не боялась сказать что-нибудь не то. Слишком долго молчала.

– Ты ни в чем не виноват. – Я положила ладонь ему на щеку, чувствуя, как в месте соприкосновения приятно покалывало кожу. – Все я. Ты же не давал мне повода, никакого. А вот я… Моя неуверенность… До сих пор думаю, что не достойна тебя, но мне так плохо без тебя… Очень плохо… Не могла больше держать себя вдалеке от тебя. Если считаешь, что это ошибка…

В его голубых глазах вспыхнуло праведное негодование. Максим медленно наклонился, не отводя от меня взгляда, а затем прошептал почти яростно:

– Ошибка?! Ты не ошибка. Мы не ошибка. – Он говорил чуть ли не по слогам. – Я не хочу даже слышать, что ты меня не достойна… – Максим выдохнул сквозь зубы, прикрыв глаза. Затем резко распахнул их и приблизился ко мне вплотную, из-за чего мы столкнулись носами. – Не смей сравнивать себя с Лизой. Между вами действительно пропасть, только не в ее пользу. Ты невероятная. Не устану повторять. Я почти счастлив сейчас, потому что ты пришла ко мне сама несмотря ни на что. Явно боялась и не верила, но все равно рискнула своим сердцем и пришла.

– Почти счастлив? – Я изогнула бровь, зациклившись на единственной фразе из всей тирады.

– Да, почти. Потому что ты все еще сомневаешься. Сомневаешься в себе, в нас, зачем-то сравниваешь себя с кем-то, хотя ты для меня – все.

– А ты – для меня, – прошептала я, неловко улыбаясь.

Я обняла его, притянув за шею. Максиму хоть и неудобно так горбиться, но он стойко терпел, обвивая меня обеими руками. И не нужна мне никакая Корея. Так тоже хорошо. Даже прекрасно.

– Так, голубки, вы привлекли уже слишком много внимания. Люди спать хотят. Давайте-ка мы для вас найдем угол поскромнее, чем центр зала? – Знакомый голос раздался совсем близко.

Я вскрикнула, почувствовав на себе еще одни руки. Это Илья сначала обнял нас, а потом потащил куда-то, не дав толком сориентироваться. Максим засмеялся, подхватывая мою сумку с пола. Нас усадили в глубине зала, где добрые люди уступили безумным влюбленным место, чтобы мы не мешали остальным.

Когда мы сели, я достала телефон и написала в семейный чат:

Еванга: «Все хорошо… Ждем посадку».

Мамулечка: «Передавай Максиму привет. Встретим вас с рейса, испеку его любимый пирог».

Мелкий вонючка: «Завтра пойду на тренировку. Привези мне вкусняшек».

Папулечка: «Если еще хоть раз такое выкинете, я тебя больше в аэропорт не повезу, пусть сам забирает».

Еванга: «Спасибо вам. Люблю, целую, обнимаю. Мелочь, не трожь мои вещи, пока меня не будет!»

В чате с девочками тоже происходила какая-то активность. Хмурясь, я зашла в него, потому что там в последнее время было очень тухло. Катя и Женя пытались меня развеселить, но не лезли под кожу, видя, насколько мне плохо. Намного хуже, чем было после ситуации с Сашей.

Катенок: «Нет, блин, по ним фильм надо снимать».

Женетворец: «Перебор с драмой, ящитаю. Такая тихушница, нам даже не сказала, что поехать решила».

Катенок: «Ты же видела, как ей плохо. Думаю, не до нас было. Интересно, почему передумала? Была категорична».

Женетворец: «Может, просекла, что мы с ним общаемся? Поэтому решила нас тоже заигнорить?»

Катенок: «Не, ты пересмотри видео. Там она сама на себя не похожа. Приедет, надо в гости понастойчивее позвать, попробовать откормить. Никогда ее такой худой не видела».

Женетворец: «Да я его уже до дыр засмотрела. Видела. Каждый раз плачу, когда он налетает на нее. В фильмах такое не покажут, это по-настоящему».

Видео? Я нахмурилась, листая переписку вверх. Нашла пересланное сообщение из блога Ильи: «Все, кто переживал, выдыхайте. Любовь восторжествовала». А следом видео. Я и не заметила, что он снимал. Включила. Максим положил голову мне на плечо, чтобы тоже смотреть.

Я, совершенно растерянная, бреду по аэропорту с опущенными плечами, почти не глядя по сторонам. Заметила сиденье, приободрилась. Собралась повернуть в другую сторону, но тут Илья закричал, позвав меня. В панике я дернулась, ища источник звука. Камера сместилась. В кадре появился спящий на кресле Максим. Илья его толкнул, тот попросил отстать. Он снова толкнул, только сильнее. В кадре мелькнуло злобное лицо с недовольным оскалом, моментально смягчившееся, когда прозвучало мое имя. Проследив, куда указывает друг, Максим вдруг сорвался с места.

Мое лицо надо было видеть. Восторженное, испуганное, заплаканное. Илья шел следом, снимая нашу встречу. Зачем? Непонятно. Но со стороны смотреть на все это было странно. Я вздохнула, не зная, как его отблагодарить за встряхивание моих мозгов. Максим внезапно выхватил у меня телефон и включил запись кружочка.

– Эй, хватит нам кости перемывать, – сказал он, широко улыбаясь. – Вам спать пора, домашка сама себя не сделает.

Видео улетело в чат с девочками. Они тут же оживились.

Катенок: «Господь. Ты вообще спал эти полтора месяца?»

Женетворец: «Покажи нам Еву!!! Мы должны удостовериться, что ты ее не сожрал, пока целовал, раз у тебя ее телефон».

Максим снова включил запись, только отвел руку подальше, чтобы и меня тоже было видно. Я отмахивалась и отворачивалась, не хотела смотреть в камеру. Точно не в таком виде и не в таком состоянии. Максим сел, привлекая меня к себе. Чмокнул в висок и сказал:

– Это все, она не хочет позировать. Отстаньте от человека и идите спать. Увидимся в следующий раз, когда у меня будут новые медали.

Катенок: «Пффф, новые медальки он захотел. Главная награда у тебя уже есть. Еще хоть раз ее обидишь!!! Вот только попробуй! Если она заплачет из-за тебя не из-за радости – и все, все, вот, узнаешь, что будет!»

Женетворец: «Начнем собирать потенциальный компромат заранее. Ладно, правда спать пора. Утром на пары. А вам хорошего дофигачасового полета! Шлите фотки, мы нисколько не завидуем».

Максим заблокировал телефон и убрал к себе в карман. Я нахмурилась, обдумывая происходящее. Слишком свободно они общались, будто для них это уже стало нормой.

– И как часто вы списывались? – Я отстранилась, убирая с себя его руки.

На красивом лице отразилось страдание. Он положил ладонь мне на коленку и чуть-чуть успокоился, когда я ее не сбросила.

– Каждый день. И с твоим отцом переписывался каждый день. Мы с ним даже встречались пару раз, говорили по душам. Он сказал, пока ты в таком состоянии, тебя бесполезно в чем-либо убеждать. Нужно ждать.

Вот же! Я моментально покраснела. Папа не рассказывал мне об этом, даже когда вез в аэропорт. Получается, они действительно ждали, что мы помиримся, и просто давали мне время справиться с душевными переживаниями, держа Максима в курсе происходящего? Вот тебе и родительская поддержка против потенциального изменщика!

– Я ему устрою, как приеду! – прошипела я, собираясь тут же написать пару сообщений, но вспомнила, что мой телефон у Максима.

– Не надо. – Он покачал головой. – У тебя замечательный отец. Защищал тебя и твое сердце, не теряя при этом разума. Он все сделал и сказал правильно. Я рад, что послушал его.

– Тогда зачем подговорил Илью мне позвонить?

– Он тебе звонил? Когда?

– Не притворяйся, я же не дурочка. – Максим искренне недоумевал. – Неужели, это не ты? Он сам решил? Тогда странно.

– Так это из-за его звонка ты приехала? Что этот идиот тебе сказал? Просил же не трогать тебя!

Я пересказала суть вчерашнего диалога. Теперь краснел Максим. Явно хотел поговорить с Ильей, но, судя по всему, перспектива выпустить мою руку для него являлась катастрофой, поэтому мы продолжили сидеть рядом и разговаривать. Много. Обо всем, что было. Обо всем, что чувствовали. Никак не могли замолчать. Потом я вспомнила странную фразу, за которую мысленно зацепилась, но быстро о ней забыла.

– Что значит «хотел признаться в любви прямо, а не завуалированно»?

Он неловко улыбнулся и достал телефон. Потом включил переводчик с китайского – выглядел непривычно, далеко не гугл транслейт. Я скачала похожий, но запуталась еще на моменте запуска. Максим включил аудиодиктовку и как никогда четко сказал:

– Wŏ ài nĭ.

Затем отдал телефон мне и попросил нажать на кнопку перевода. Сердце колотилось в груди. Я уже все поняла, но все равно нажала, в очередной раз расплакавшись, когда на экране появилось: «Я люблю тебя».