Ко всему прочему, Церковь практиковала жесткую монополию: при возвышении на четвертую Последовательность адептам вручали уже готовое зелье, наглухо отсекая любые попытки загодя выведать рецепт и скопить материалы. Дабы выгрызть себе место под солнцем в этой безжалостной грызне, Элджеру предстояло не только сколотить горы заслуг, войдя в тройку лучших, но и нащупать обходные пути.

Его нынешний план был донельзя изящен: пустить в расход какого-нибудь прославленного корсара, «изъять» у него формулу «Жреца Бедствий», а все следы виртуозно перевести на того самого мутировавшего мертвеца с первобытного острова — благо тот при жизни явно числился среди легендарных, но бесследно исчезнувших пиратских владык.

При таком раскладе церковные иерархи неминуемо заглотят наживку, решив, что этот сгинувший морский волк некогда наложил лапы на Карту Богохульства. А ведь это было кристально чистой правдой, которую инквизиторы без труда подтвердят по своим каналам.

Сам же Элджер, козыряя уже выведанным рецептом «Жреца Бедствий», получит железобетонный шанс выбить себе прорыв на четвертую ступень.

«Разумеется, всё это сработает лишь при условии, что в церковных закромах не пылится какой-нибудь запечатанный артефакт, способный стирать память… Если этот финт провалится, а легальных путей так и не предвидится, придется уйти в подполье. Буду по крупицам собирать материалы, втихую обустрою ритуал, а едва став полубогом — мигом сброшу сутану и подамся в Короли Пиратов…» — Элджер вынырнул из омута своих дерзких мыслей как раз в тот момент, когда Герман Воробей сгреб тот самый кусок бурой грязи, таящий в себе Потустороннюю характеристику.

Окинув беглым взором остатки трофеев, моряк прибрал к рукам полупрозрачное пепельно-серое кристальное ядро, а глаза шестикрылой горгульи покорно уступил Герману Воробью.

Элджер резонно рассудил: для такого универсального бойца, как Герман, чья убойная мощь и так бьет ключом во всех стихиях, артефакт из этих глаз сослужит куда более добрую службу.

Будь у него в той усыпальнице хоть малейшая уверенность, что «Ментальный прокол» возьмет эту каменную тушу, он бы без малейших колебаний пустил в ход «Плеть Разума» — ведь та заварушка не прощала даже крошечных оплошностей.

Покончив с дележом и распихав добычу по изолированным шкатулкам, наглухо запечатанным Стенами Духовности, Клейн отозвал «Мстительного духа» Сеньора. Юноша вновь ухватил «Повешенного», и их фигуры, стремительно бледнея, устремились в духовное измерение.

Этот скачок благополучно завершился на одном из горных пиков у самого побережья близ Байама — точнехонько возле того же самого кладбища. Казалось, они отсюда никуда и не отлучались.

Элджер не стал разводить долгих церемоний. Отвесив Герману Воробью сдержанный кивок, он произнес:

— Если для ковки мистического артефакта потребуются финансы — все издержки я беру на себя.

— Приятно было иметь с вами дело.

Клейн, чью руку по-прежнему облегала прозрачная перчатка, лишь глухо угукнул, и его силуэт мгновенно растворился в воздухе.

Покинув «Повешенного», он телепортировался прямиком в один из глухих, безлюдных закоулков Байама.

«Что ж, самое время подыскать какого-нибудь счастливчика-корсара…» — беззвучно пробормотал Клейн. Бегло окинув округу взглядом и разминая затекшие пальцы, он уверенно зашагал к оживленным улицам.

Разумеется, он не запамятовал сменить личину и щедро окропить кровью «Дневник путешествий Леймано». Как-никак, портреты Германа Воробья украшали здесь каждый столб, а «Морской Царь» Ян Котман лично стерег этот город. Нарвись он на узнавание или заблудись в переулках — проблем бы не оберешься.

…………

Тем временем на склоне горы за городской чертой Элджер вскинул голову. Устремив взор на бархатную черноту небес, багровую луну и редкую россыпь звезд, он глубоко, медленно вдохнул, позволяя солоноватому, свежему бризу вымыть из тела остатки напряжения.

Та вылазка стала поистине самой смертоносной авантюрой за всю его жизнь. Не окажись в арсенале Германа Воробья «Ползучего голода» с его талантом «Телепортации», моряк ни на йоту не сомневался: живыми бы они из тех катакомб не выбрались.

'Впрочем, будучи избранником самого господина «Шута», «Мир» почти наверняка прячет в рукаве и другие козыри. Взять хотя бы те таланты полубожественного ранга, что дремлют в «Дневнике путешествий Леймано»…

'Однако пойди всё по иному сценарию, мы бы вряд ли так гладко добрались до того монументального зала усыпальницы. Путь неминуемо оброс бы куда более зубодробительными хлопотами…

'Погодите-ка… Выходит, та самая Карта Богохульства из Пути «Бури» и стала той заветной целью, ради которой он сумел обуздать собственное первобытное безумие? Неужто таков был прямой наказ самого господина Шута? Владыка и впрямь всё предвидел! А может, Ему даже лично знакома та непостижимая сущность, чей леденящий вздох донесся из самых недр храма!

«Стало быть, в свое время Килангос тоже воочию узрел эту Карту „Тирана“, вот только силенок прибрать её к рукам у него не хватило. Потому-то он тогда так и обмолвился…» — мысли в голове Элджера неслись вскачь, сплетаясь в единый клубок, пока моряк неспешным, размеренным шагом спускался к подножию горы.

Глава 815

Анализ событий

Баклунд, улица Бёклунд, 160.

Силуэт Германа Воробья внезапно соткался посреди главной спальни. Полы черного плаща слегка колыхнулись, а цилиндр безупречно ровно сидел на голове.

Возлежащий на кровати Дуэйн Дантес тут же подернулся рябью, став иллюзорным, и съежился до размеров крошечного зеркальца с ладонь.

«Этой ночью, судя по всему, никто не заявлялся с визитом, и Арродес не натворил никаких бед…» Окинув взглядом царящую вокруг звенящую, безмятежную тишину, Клейн беззвучно выдохнул с колоссальным облегчением. Его фигура слегка вытянулась, виски стремительно поседели, а лазурные глаза налились бездонной глубиной — юноша благополучно вернул себе облик Дуэйна Дантеса.

В это же самое время по глади зеркала пробежала водянистая рябь. Серебристое свечение заструилось, вылепливая одно слово за другим:

'О великий и непостижимый владыка, за эту ночь я ровным счетом ничего не натворил! О нет, я со всем усердием отыгрывал мирно спящего Дуэйна Дантеса.

Впрочем, кое-что всё же стряслось. Желаете ли узнать?'

Благоразумно пропустив мимо ушей наглую попытку «волшебного зеркала» напроситься на похвалу, Клейн почувствовал, как сердце тревожно екнуло. Небрежным жестом стянув цилиндр и швырнув его на соседнее кресло, сыщик глухо обронил:

— Выкладывай.

Прежние надписи на амальгаме мгновенно распались, зазмеившись и перестраиваясь в новый текст:

«Одна леди, проезжая по нашей улице, бросила взгляд на ваш особняк».

«И что в этом такого? Мало ли зевак каждый божий день слоняется по округе, глазея на местные красоты…» Клейн уже приоткрыл было рот, чтобы осадить артефакт, как вдруг поверхность зеркала вновь пошла рябью, являя кристально четкий человеческий силуэт.

Для любого заурядного обывателя наряд этой особы показался бы вопиюще диковинным. Облаченная в черную мантию медиума, она щеголяла синими тенями для век и такими же румянами, источая дикую смесь вызывающей яркости и дьявольской, потусторонней притягательности. Это была не кто иная, как Дейли Симон.

Мадам Дейли катила в экипаже по улице Бёклунд. Поравнявшись с домом номер сто шестьдесят, она повернула голову к окну и неотрывно сверлила особняк взглядом добрых три секунды.

«Ух ты… Выходит, Дуэйн Дантес врезался ей в память не только из-за глаз? Она еще и успела исподволь навести кое-какие справки?» Слегка нахмурив брови, Клейн спросил:

— Больше ничего не случилось?

«Никак нет!» — слова на стекле проступили одновременно с простеньким рисунком, изображающим клятвенный жест.

Клейн скупо кивнул и, напрочь проигнорировав бьющий через край энтузиазм «волшебного зеркала», властным жестом отослал его прочь.

Покончив с этим, сыщик выудил свечу и закипел приготовлениями к ритуалу: он вознамерился призвать самого себя, даровать собственный отклик и переправить всю сегодняшнюю добычу вкупе с одеждой прямиком в чертоги над серой мглой. Юноша рассудил, что гардероб Германа Воробья надлежит держать отдельно от вещей Дуэйна Дантеса, дабы в будущем не погореть на столь нелепой мелочи.

Щелк!

Он звонко щелкнул пальцами, заставив фитиль полыхнуть алым пламенем.

Пламя.

Пламя…

Взгляд Клейна остекленел на несколько секунд. Судорожно зажмурившись, он резко отвернулся, встав к свече спиной.

Следом он дернул за ниточки «Мстительного духа» Сеньора, заставив марионетку шаг за шагом приблизиться к письменному столу.

По мере приближения болванчика била всё более неистовая дрожь, однако в финале он всё же титаническим усилием воли вытянул правую руку и наглухо погасил огонек.

«Лягу-ка я лучше спать, а с делами разберусь поутру… Нет, нельзя. Карта „Тирана“ всё еще при мне, да еще и распечатанная. И пусть она надежно скована Стеной Духовности, это вряд ли наглухо отрежет ее способность притягивать к себе адептов того же Пути. В лучшем случае — лишь приглушит зов да даст небольшую отсрочку… Недаром я в Байаме мотался как угорелый, боясь задержаться хоть на секунду…» — стоило Клейну лишь немного прийти в себя, как в голове всплыла эта пугающая дилемма.

Спустя пару мгновений он медленно, с шумом втянул воздух, вновь вскинул руку и щелчком пальцев затеплил свечу.

Обуздав клокочущий внутри первобытный страх, он заставил «Мстительного духа» Сеньора извлечь еще две свечи и обустроить алтарь для жертвоприношения. При таком раскладе отпадала нужда отвечать на призыв и шагать сквозь пламя в материальную реальность.

Едва всё было готово, Клейн с величайшим трудом развернулся. Благоговейно понурив голову и не смея даже мельком взглянуть на огонь, он с истовой сосредоточенностью затянул почетные титулы Шута.

Держась на одной лишь голой воле и едва не рыдая от ужаса, юноша наконец-то завершил обряд, благополучно пожертвовав весь необходимый скарб в чертоги над серой мглой.

Хух… Шумно выдохнув, Клейн отчеканил четыре шага против часовой стрелки. Очутившись в безмолвной, таинственной обители и опустившись в кресло Шута, он первым делом подхватил карту «Тирана», высвобождая сокрытые в ней секреты.

«Карта Богохульства» мгновенно обрела объем, уподобившись крошечному, размером с ладонь, фолианту.

Страницы зашелестели, и на каждой красовался лик Рассела Густава: то он представал в роли заурядного матроса, то щеголял в капитанской треуголке с секстантом в руках, а то и вовсе самозабвенно, во всё горло распевал песни на фоне бушующего океана.

Клейн взирал на это с полнейшим недоумением, всё больше убеждаясь: этот его великий земляк был до одури, до чертиков самовлюбленным нарциссом.

«Если он и на карту „Демонессы“ свою физиономию влепил — я просто сниму шляпу…» — сыпля мысленными шпильками, юноша скрупулезно вчитывался в текст, препарируя названия всех ступеней, ингредиенты и ритуалы Пути «Бури»:

'Девятая Последовательность: «Моряк»… Восьмая: «Вспыльчивый»… Седьмая: «Мореплаватель»… Шестая: «Благословенный ветром»… Пятая: «Океанский Певец»… Четвертая: «Жрец Бедствий»… Третья: «Морской Царь»… Вторая: «Катаклизм»… Первая: «Бог Грома»… Нулевая: «Тиран»…

Ритуал возвышения до «Тирана», сиречь «Повелителя Бурь», в корне разнится с таинством «Темного Императора». Во-первых, требуется армия в сотни тысяч истовых последователей, чья вера выкована из первобытного страха и слепого подчинения. Во-вторых, необходимо сойтись в поединке один на один с истинным божеством — обладателем нулевого ранга — и благополучно уцелеть. И под занавес, окутавшись этой аурой вселенского трепета и покорности, опрокинуть в себя эликсир, завершив прорыв.

Звучит как сущее издевательство. Выйти с неполноценной мощью первой ступени против истинного бога нулевой — это верная смерть в семи-восьми случаях из десяти… К тому же, а если в ту эпоху вообще нет других богов нулевой Последовательности? Выходит, придется самому взращивать себе мишень или перепрыгивать на смежную стезю?.. Впрочем, ритуал — штука не всегда обязательная. Если фортуна поцелует тебя в макушку, можно выпить зелье и так, на голубом глазу. Взять хотя бы «Морского бога» Кавитуву — эта бестия и вовсе заглотила не эликсир, а сырую, необработанную Потустороннюю характеристику…

Значит, стержень этого таинства — первобытная доблесть, дабы бросить вызов богам, вкупе с колоссальными объемами страха и покорности?

Хм, «Тиран» явно лишен той дьявольской фишки «Темного Императора» по искажению и попранию законов мироздания. Он не способен восстать из мертвых и вынырнуть из небытия. Зато, судя по всему, может похвастаться чудовищной способностью на краткий миг обращаться в чистую молнию и достигать скорости света, а то и вовсе обрушивать на мир катастрофы планетарных масштабов… Великий Рассел сделал упор именно на рецептах и обрядах, скупо и донельзя туманно обрисовав сами паранормальные таланты и божественную власть…'

Небрежным взмахом руки Клейн соткал из пустоты лист призрачного пергамента. Выведя пузатой перьевой ручкой формулу «Жреца Бедствий», он приписал в самом низу, виртуозно копируя ледяной тон «Мира» Германа Воробья:

«Впредь гоните из мыслей любые воспоминания о той фреске».

Это было железобетонное предостережение для «Повешенного». В мире оккультизма всё, что так или иначе связано с нулевой Последовательностью, требовало параноидальной, запредельной бдительности, пускай это и шло вразрез со здравым смыслом.

То, что на том первобытном острове они безнаказанно пялились на роспись и перемывали ей кости, отнюдь не гарантировало безопасности во внешнем мире. Будешь раз за разом прокручивать это в памяти — и в один прекрасный день фортуна отвернется. Грохнет молнией в грозу, или, задумавшись над какой-нибудь пустяковой задачей, получишь лопнувший сосуд в мозгу. А то и вовсе хватишь тепловой удар на солнцепеке и испустишь дух, не дождавшись лекаря.