— По рукам.

Ударив по рукам, Эмлин незамедлительно вернулся в реальный мир и покинул комнату отдыха в Церкви Урожая.

Бросив взгляд на полугиганта — епископа Утравски, возвышающегося подле алтаря в ожидании бесед с паствой, вампир внезапно почувствовал, как сердце тревожно екнуло.

И пусть перед господином «Миром» он распинался с завидной уверенностью, на деле же ему ни разу не доводилось выпрашивать у священника подобные реликвии. Как отреагирует пастор — оставалось для него полнейшей загадкой.

Его взгляд беспокойно, на одних инстинктах забегал по сторонам, бегло озирая скромный молитвенный зал.

«Я, между прочим, подсобил этому святоше и его Церкви вытащить с того света целую прорву чахоточных бедняков в разгар эпидемии! Денно и нощно втолковываю местным олухам премудрости траволечения, благодаря чему вера в Матерь-Землю наконец-то пустила здесь более-менее крепкие корни. И после всего этого мне не могут одолжить какую-то там свечку на жалкие полдня⁈» Эмлин горделиво вздернул подбородок и уверенным шагом направился к исполинскому Утравски, на которого приходилось взирать снизу вверх. Деликатно прочистив горло, он начал:

— Тут у одного моего приятеля рассудок дал трещину. Хотелось бы одолжить «Свечу Душевного Ужаса» на время.

Вампир благоразумно не стал тыкать священника носом в собственные заслуги — гордость благородного рода Крови не позволяла опускаться до подобных низостей.

Отец Утравски опустил взор на облаченного в сутану Эмлина и с мягкой, добродушной улыбкой ответил:

— Хорошо.

«…И всё? Вот так просто?» Эмлин на долю секунды впал в полнейший ступор, напрочь отказываясь верить, что священник сдался без малейших препирательств.

Вместо того чтобы молча сгрести добычу и дать деру, он не удержался и брякнул:

— А вы не боитесь, что я эту свечу ненароком посею?

Епископ Утравски, ни на йоту не изменившись в лице, всё с той же теплой улыбкой изрек:

— У каждого человека и у каждой вещи в этом мире есть свой отмеренный срок и свой финал. В конце пути всё неминуемо возвращается в лоно земли, чтобы, будучи погребенным в почве, вновь пустить ростки, вытянуться к солнцу и расцвести. И так — из века в век, цикл за циклом.

— Такова незыблемая судьба всего сущего. Если «Свече Душевного Ужаса» предначертано сгинуть, значит, нить, связывающая меня с ней, попросту истончилась до предела. Останется лишь смиренно принять волю фатума и благой Матери.

«Ага, значит, потеряет ли свеча свой путь — это судьба. А вот прибьешь ли ты меня за это насмерть своими пудовыми кулачищами — это, видать, тоже судьба?» — мысленно фыркнул Эмлин. Не став больше сотрясать воздух лишними вопросами, он забрал из рук полугиганта диковинный огарок.

Сославшись на срочную необходимость спасать рассудок друга, вампир покинул Церковь Урожая. Сняв номер в первой попавшейся гостинице, он сноровисто обустроил алтарь для ритуала жертвоприношения.

…………

В чертогах над серой мглой Клейн вновь сжимал в руке «Свечу Душевного Ужаса».

Этот мистический артефакт успел выгореть доброй половиной. Снаружи его обволакивала омерзительная пленка, до боли напоминающая человеческую кожу, бугрящуюся уродливыми наростами и волдырями.

Короткий фитиль был угольно-черным, а поверхность свечи сплошь покрывала густая, чешуйчатая вязь узоров.

Клейн не стал тянуть кота за хвост. Он твердо вознамерился выжечь эту субличность с корнем, пока та еще слаба, не оставив ей ни единого шанса окрепнуть. Иначе его самого ждала лишь одна неминуемая участь — фатальная потеря контроля. К тому же, таинственное измерение серого тумана служило безупречным, абсолютным щитом, наглухо отсекающим любые разрушительные последствия ментальной схватки двух разумов на его физическое тело.

Хух… Медленно, с шумом выдохнув, Клейн властным жестом призвал к себе «Скипетр Морского бога».

В этот раз раскидывать карты он не стал. Как-никак, в прорицании местоимение «я» могло указать на любую из субличностей, превращая гадание в слепую, бессмысленную рулетку.

Щелк!

Звонко щелкнув пальцами, Клейн запалил «Свечу Душевного Ужаса».

На угольно-черном фитиле безмятежно затеплилось бледно-голубое пламя духовности, озаряя своим мягким светом монументальные, подобные обители гигантов чертоги.

Незаметно для глаза окружающие декорации претерпели разительные метаморфозы. Взору Клейна предстали до боли знакомые очертания: покосившийся шкаф, письменный стол, угольная печурка, двухъярусная кровать и громоздкий газовый счетчик. Сквозь окно безмолвно лился густой, багровый свет луны, укутывая каждый предмет легкой, призрачной кисеей.

Это была та самая убогая квартирка, в которой когда-то ютилось семейство Моретти!

То самое место, где подлинный Клейн Моретти пустил себе пулю в висок!

Прямо сейчас на нижнем ярусе кровати восседал человеческий силуэт. С лицом, перекошенным от ярости, он неотрывно сверлил взглядом Клейна, сжимающего в руке «Скипетр Морского бога».

Темные волосы, карие глаза, щуплое телосложение, ничем не примечательные, но резковатые черты лица и ярко выраженная, въевшаяся аура книжного червя. Перед ним предстал не кто иной, как еще один «Клейн».

Этот двойник злобно оскалился и выплюнул:

— Ты безжалостно узурпировал мое тело, а теперь жаждешь и вовсе стереть мою душу в порошок⁈

— Истинный Клейн Моретти — это я! А ты — презренный, наглый узурпатор, жалкий паразит!

Судя по всему, эта субличность лишь начала пускать корни и пока не обладала властью манипулировать предметами в этом духовном мире.

Клейн не проронил ни звука. Сохраняя непроницаемо-суровое выражение лица, он размеренно, шаг за шагом начал надвигаться на двойника.

Лицо самозванца исказила дрожь: былая ярость мало-помалу уступала место липкому, первобытному страху, стремительно затапливающему его глаза.

Съежившись и вжав голову в плечи, он затрясся и жалко заскулил:

— Пощади… умоляю, пощади!

— Ты и так отнял у меня всё! Присвоил моего брата, украл мою сестру, забрал мою жизнь — неужто тебе этого мало⁈

— Я клянусь сидеть тише воды, ниже травы где-то на задворках разума. Стану твоим незримым советником, буду помогать распутывать интриги, и ни за что, никогда не посягну на контроль над нашим телом!

— Умоляю, сжалься… отпусти меня…

Клейн, по-прежнему храня свинцовое, глухое молчание, лишь плавно вскинул сжимающую «Скипетр Морского бога» правую руку.

Тот самый фальшивый двойник, чье лицо уже блестело от заливающих щеки слез, сорвался на истошный, захлебывающийся крик, в котором дико сплелись жгучая обида и леденящий страх:

— Я ведь всего-навсего хотел предостеречь тебя!

— Не будь этого предупреждения, разве стал бы я подставляться и вылезать на свет⁈

— Пощади, сжалься надо мной… Клянусь, я не таю зла!

Сверля молящего ледяным, немигающим взором, сыщик заставил лазурные самоцветы на костяном древке ослепительно вспыхнуть один за другим.

В ту же долю секунды из пустоты с треском вырвались змеящиеся разряды молний. Сплетаясь в единый, ревущий клубок, они неистовым штормом обрушились на самозванца, наглухо поглотив его в своем слепящем великолепии.

Под пронзительный, полный невыносимой агонии вопль съежившийся силуэт стремительно рассыпался в прах. Безжалостные удары электрических плетей стерли его существование без малейшего следа.

«И впрямь, это же я сам… Этот ублюдок безошибочно давил на самые кровоточащие, уязвимые мозоли, прекрасно осознавая, какие именно мольбы разорвут мне сердце… Увы, я давным-давно понял свою истинную суть: я — Чжоу Минжуй, вобравший в себя осколки памяти и толику чувств Клейна. Дай я слабину, пощади я этот отколовшийся мираж — это означало бы добровольно признать наш раскол и внутренний конфликт. И стоило бы мне вынырнуть в реальность, как я бы тут же сорвался в бездну потери контроля…» — медленно опустив скипетр и смежив веки, с тяжелым, глухим вздохом констатировал юноша.

Вслед за этим Клейн, чье сознание всё это время сохраняло ледяную, кристальную ясность, благополучно покинул свой внутренний ментальный мир.

Глава 802

Дальнейшие шаги

Когда он вновь распахнул глаза, все угрозы и мольбы, терзавшие разум, бесследно испарились. Впереди, на угольно-черном фитиле, всё так же безмятежно плясало бледно-голубое пламя.

Юноша скрупулезно просканировал состояние собственного духовного тела. Удостоверившись, что от хаоса не осталось и следа, он отметил, как аура вновь обрела кристальную чистоту, напрочь лишившись мутных, пестрых вкраплений.

«Ну наконец-то разрубил этот узел…» — Клейн с облегчением выдохнул. Опустив «Скипетр Морского бога», он звонко щелкнул пальцами, в мгновение ока погасив «Свечу Душевного Ужаса».

Возвращаться в реальный мир он не спешил. Оставшись в чертогах над серой мглой, сыщик какое-то время просто сидел в звенящей тишине, где не раздавалось ни единого звука, плавно гася и вымывая из души жалкие остатки негативных эмоций.

Пройдя через это горнило, Клейн как никогда отчетливо, до мозга костей осознал: Путь Потусторонних — это дорога непрестанной, изматывающей борьбы с безумием и смертоносной угрозой. Любой маг, дай он слабину под гнетом внутренних демонов или внешних потрясений, рискует оказаться на самом краю потери контроля, обзаведясь расщеплением рассудка. А стоит этим симптомам прорваться наружу и не встретить молниеносного, жесткого отпора — путь к исцелению превратится в невыполнимую, неподъемную задачу.

«Рождение этой субличности спровоцировал целый коктейль из внутренних и внешних триггеров… В самом корне лежит то, что я — переселенец, вобравший в себя осколки памяти и крупицы чувств подлинного Клейна Моретти. Подобный симбиоз сам по себе таит в себе мину замедленного действия, готовую взорваться раздвоением личности. Приплюсуем сюда колоссальное, изматывающее давление последних дней: подготовка к краже тетради Антигонов, ювелирный „отыгрыш“ Дуэйна Дантеса — всё это сродни балансированию на самом краю бездны. А уж ментальный удар и осквернение от того сорвавшегося Внутреннего Стража послужили лишь последней искрой, от которой полыхнуло всё разом…» — устало помассировав виски, Клейн бесследно растворился над серой мглой.

Едва вернувшись в физическую оболочку, юноша физически ощутил, как с души свалился свинцовый камень. Разум обрел кристальную, первозданную чистоту, словно покрытое вековой пылью стекло наконец-то до блеска отмыли. Вдобавок излишки зелья «Безликого» благополучно переварились без остатка.

«Как и ожидалось, появление альтер-эго взросло на благодатной почве моих давних психологических болячек. А пустив в ход „Свечу Душевного Ужаса“, я, по сути, провел сам себе тотальный, железобетонный сеанс „психоанализа“. В обозримом будущем новых заскоков в этом плане предвидеться не должно. Впрочем, терять бдительность смерти подобно — придется и впредь держать руку на пульсе и регулярно выпускать пар…» — покинув ванную, Клейн вышел на балкон. Окинув взором далекие горные пики и сочную зелень вокруг, он констатировал, что пребывает в превосходном расположении духа.

Сыщик нутром чуял, как его самосознание и принятие собственного «я» пустили куда более глубокие, прочные корни. То гнетущее чувство ледяной отстраненности, что частенько накатывало на него прежде, ощутимо пошло на спад.

«Кто бы мог подумать, что в победе над собственной субличностью кроются столь щедрые дивиденды… Кабы каждый новый отколовшийся мираж не грозил вырасти еще более могущественным и смертоносным, я бы с превеликим удовольствием расщепил себе рассудок еще пару-тройку раз, чтобы снова и снова стирать „самого себя“ в порошок…» — с горькой иронией усмехнулся Клейн, покачав головой.

Положа руку на сердце, окажись на его месте любой другой маг, подобное раздвоение личности стало бы фатальным, почти неразрешимым приговором. И лишь благодаря тому, что он доподлинно знал о существовании «Свечи Душевного Ужаса», имел каналы для ее аренды, кристально ясно понимал суть недуга и уже обладал опытом борьбы с ним, ему удалось выжечь угрозу на корню, не дав субличности окрепнуть. Иначе в лучшем случае его ждала бы участь епископа Утравски, а в худшем — неминуемый, безвозвратный срыв в потерю контроля.

«Ко всему прочему, у меня в закромах припрятан еще и личный „Психиатр“…» — издав тихий смешок, Клейн неспешно вернулся в комнату и вальяжно опустился в кресло.

Прокручивая в памяти пережитый кошмар, он принялся скрупулезно, деталь за деталью вычленять те моменты, что стоило намертво вбить в подкорку на будущее:

«Если адепты средних эшелонов Пути „Бессонного“ слетают с катушек, они способны играючи затягивать жертв в свои сновидения, нанося прямой, сокрушительный удар по рассудку. Впредь нужно держать ухо востро…»

Покуда маг не перешагнул порог высших Последовательностей, подобный финт для подавляющего большинства Путей остается недосягаемым. Как правило, сорвавшиеся попросту мутируют в гротескных чудовищ, пуская в ход свои паранормальные таланты для физических атак или грубого контроля, но передать саму духовную скверну им не по зубам.

«Помимо „Бессонных“ средних рангов, на такое почти стопроцентно способны и мастера стези „Зрителя“… Столкнувшись с подобными тварями, если не стереть их в порошок превентивным ударом, даже не сообразишь, как возводить щиты… Ах да, и еще кое-что. Пусть я и выпотрошил всю подноготную Внутренних Стражей, разгадав их симбиоз с ядром печати, на горизонте тут же выросла новая, зубодробительная проблема. Вздумай я просочиться туда под чужой личиной — как мне, скажите на милость, сымитировать эту самую ментальную порчу от ядра, да еще и так, чтобы артефакт не раскусил фальшивку?» Тщательно поразмыслив над этой дилеммой и не нащупав ни единой зацепки, Клейн с тяжелым вздохом поднялся, подошел к письменному столу, взял ручку и вывел на чистом листе сложный символ, сплетающий воедино тайну и проницание.

Это был призыв «волшебного зеркала» Арродеса.