— И лишь когда интуиция начала набатом бить о скором, неминуемом приближении моей очередной смерти, мы вернулись в родовое гнездо, под своды старого замка.

— Мой первенец, тот самый мальчишка, заявил, что твердо вознамерился отправиться в Баклунд. Он жаждал поступить в услужение к виконтам или графам, дабы с самых низов проложить себе путь к рыцарским шпорам.

— Я спросил его: к чему такая спешка в столь юные годы? А он с горящими глазами ответил, что я для него — незыблемый идеал. Парень спал и видел, как бы повторить мою судьбу: выковать свой титул и рыцарскую честь собственными руками, не опираясь на родительские заслуги.

— К тому времени мой разум уже вернул львиную долю былых воспоминаний. И признаться честно, рядом с этим юнцом я то и дело испытывал неловкость, глухое отчуждение и дискомфорт. Вот только, услышав те слова, мою душу всё равно затопило щемящее, невыразимое чувство гордости и радости. Ведь это был мой сын — живой, настоящий, в корне отличающийся от тех холодных кровных потомков, что остались за моей спиной в Баламской империи.

Клейн прекрасно понимал: сейчас мистер Азик говорит о своей личине «первого барона Ламуда». И тот самый мальчишка, подаривший отцу столько гордости и тепла, в зрелые годы или на склоне лет пал жертвой подлого отравления. Бедолагу заживо заколотили в гробу, а его череп впоследствии был безжалостно похищен Инсом Зангвиллом.

Взгляд Азика на мгновение затуманился, и он продолжил:

— Вскоре я вновь испустил дух. А очнувшись в вязком, беспамятном бреду, на одних инстинктах покинул свои земли. Ведомый заранее сплетенными планами, я отправлялся скитаться по миру. Каждый новый цикл, каждая моя перерожденная жизнь на первых порах дарила мне совершенно иную судьбу. Порой я окунался в омут сладкой любви, иногда судьба награждала меня чудесной, обожаемой дочерью. И всякий раз эти первозданные, искренние эмоции — безграничная нежность, горькая безысходность или теплое умиротворение — повергали мой постепенно восстанавливающийся разум в глубокий шок, сея в душе смятение и мучительные противоречия.

— Как-то раз мне выпала роль любящего, почтительного сына. Я стал для родителей гордостью, обеспечил им безбедную старость, подарил очаровательных внуков. Вот только, стоило мне окончательно пробудиться и вернуть свою истинную суть, как в памяти всплыла жуткая правда: в финале прошлой жизни я хладнокровно взирал на то, как их настоящий сын погибает в мясорубке боя, после чего попросту узурпировал его личность. Одну половину моей души разъедали жгучая вина и невыносимая боль, а вторая с ледяным равнодушием твердила, что это сущие пустяки. Мой рассудок словно раскололся надвое.

— В ту пору я владел диковинной маской, позволявшей примерить любую личину. Увы, после очередного пробуждения артефакт бесследно исчез. И сдается мне, я сам же от него и избавился…

В памяти Клейна тут же всплыл рассказ мистера Азика о маленькой дочурке, что так любила клянчить у него сладости. Тщательно взвесив слова, сыщик произнес:

— Смею предположить, что речь идет вовсе не о раздвоении личности. Вы отчаянно сражаетесь с подступающим безумием.

— Тот человек, что раз за разом начинает жизнь с чистого листа, напрочь лишенный багажа прошлого — добр, отзывчив и наделен горячим, живым сердцем. И чем ближе эти перерождения к вашему нынешнему «я», тем ярче проступают эти светлые черты.

— Вполне вероятно, что именно это и есть ваша истинная, первозданная суть. А вот тот самый леденящий душу «Консул Смерти» — это лишь искаженный образ, отравленный скрытой в Потусторонних характеристиках скверной и волей самого павшего божества. Птички напели, что после Войны Четырех Императоров Он окончательно спятил.

Положа руку на сердце, под этими доводами не было почти никакого железобетонного фундамента. Ведь Клейну были ведомы лишь жалкие обрывки из бесконечной вереницы жизней Азика: барон Ламуд, заботливый отец, мастерящий качели для дочери, любящий сын и, наконец, мягкий, интеллигентный университетский историк.

Юноша преследовал лишь одну цель: подкинуть наставнику спасительную гипотезу. Даровать ему точку опоры, чтобы выстоять под натиском пробуждающейся, ледяной натуры «Консула Смерти». Клейн отчаянно желал, чтобы Азик посмотрел в лицо всем тем людям, которыми был в прошлых жизнях, примирился с самим собой и не позволил первобытному равнодушию окончательно выжечь свою душу.

Но пока он плел эту словесную вязь, его внезапно осенило. Не дав Азику и секунды на осмысление сказанного, сыщик торопливо выпалил:

— Мистер Азик, вам ведомо понятие «якоря»? Того самого щита, что намертво фиксирует рассудок истинных богов и ангелов, не давая им сорваться в бездну безумия под гнетом Потусторонней скверны?

— Ведомо, — Азик отвел взгляд и утвердительно кивнул.

Клейн, пускай и не был до конца уверен в своих смелых выкладках, произнес с абсолютной, железобетонной безапелляционностью:

— А что, если все эти прожитые вами судьбы, начатые с чистого листа после амнезии — это и есть ваши собственные, выкованные годами «якоря» для борьбы с потерей контроля⁈

«Не вздумайте от них отрекаться! Не предавайте их забвению, ведь это и есть вы!» — мысленно, с отчаянной мольбой добавил Клейн.

— Якоря… — эхом отозвался Азик. В его взоре дико сплелись воедино глубокая задумчивость и легкая растерянность.

Одному богу известно, сколько минуло времени, прежде чем он издал тихий, тяжелый вздох:

— Вполне вероятно, что истина кроется именно в этом. По крайней мере, эта мысль изрядно приглушила тот сводящий с ума раскол в моей душе.

— Впрочем, раз уж судьба привела нас в эти стены, я просто обязан спуститься в самые недра. Я должен воочию узреть, что за чертовщина там затаилась. Понять, чей зов не дает мне покоя, и кто, во имя всех богов, обрек меня на этот бесконечный цикл смертей, воскрешений, потери памяти и мучительного прозрения…

— Этот морок отравлял мое существование больше тысячи лет, выжигая дотла жизнь за жизнью. Искренне уповаю, что сегодня я наконец-то вырву у него ответы.

Мутный туман в его глазах дюйм за дюймом рассеялся, сменившись кристальной ясностью. И пусть голос звучал всё так же мягко, в нем сквозила поистине ледяная, несокрушимая сталь.

Клейн уже приоткрыл было рот, отчаянно порываясь отговорить наставника, но в итоге благоразумно стиснул губы.

Азик привычным жестом поправил на голове шелковый полуцилиндр и, даже не повернув головы, с теплой улыбкой бросил:

— Не забудь зажмуриться.

Бросив эти слова, он уверенно шагнул вперед. Минуя пролет за пролетом, мужчина неумолимо спускался в самую гущу мрака древнего склепа.

Клубящийся внизу непроницаемо-черный туман больше не исторгал из себя тех жутких, сиплых хрипов. Мгла плавно, нехотя расступилась, обнажив сокрытую на самом дне призрачную, гротескную тварь.

Это оказался исполинский, воистину циклопический пернатый змей, чьих габаритов с лихвой хватило бы, чтобы подмять под себя целый остров!

Тело бестии сплошь покрывала массивная, отливающая мертвенным черно-зеленым оттенком чешуя. Сквозь зазоры густо перли белые перья, перепачканные тошнотворными, бледно-желтыми маслянистыми пятнами, а из каждого пера тянулись тончайшие, иллюзорные черные трубки.

Этот хтонический монстр балансировал на зыбкой грани между фантомом и материальной плотью. Вычленить его точные контуры не представлялось возможным — казалось, сама его суть была соткана из чего-то, напрочь попирающего законы человеческого восприятия.

В зияющих провалах глазниц змея зловеще полыхало бледное пламя, а морда… морда твари была абсолютно человеческой!

Кожа отливала темной бронзой, черты лица поражали своей мягкостью, а под правым ухом виднелась крошечная родинка. Это был не кто иной, как еще один Азик Эггерс!

Глава 916

Неудержимое сближение

Узрев затаившегося в непроглядных недрах черного тумана пернатого змея и разглядев на самой вершине его исполинского, подобного горе туловища человеческое лицо, Азик на долю секунды опешил. В следующее мгновение его висок конвульсивно дернулся: голову пронзила такая невыносимая агония, словно кто-то с первобытной жестокостью всадил ему в череп раскаленный клин, раскалывая разум надвое.

В пучине этой раздирающей боли перед его мысленным взором внезапно, одна за другой, начали вспыхивать рваные, хаотичные картины:

Лицо того самого пернатого змея, до мельчайших, пугающих деталей копирующее его собственное;

Погруженная в абсолютную, мертвую тишину пустошь, сплошь усеянная неисчислимыми легионами бледных трупов;

Парящие в небесах гротескные облака, целиком сотканные из громоздящихся друг на друга черепов самых разных рас;

Вырывающиеся прямо из-под земли угольно-черные, членистые щупальца, чьи концы венчали мутные, похожие на рыбьи бельма глаза;

И его собственное, призрачно-прозрачное духовное тело, которое некая непостижимая сила грубо, с хрустом вырывает из физической оболочки.

Вслед за этим калейдоскопом видений на него устремился тяжелый взгляд глаз, в которых едва теплилось, готовясь вот-вот угаснуть, бледное пламя. Сверху плавно спикировало белоснежное перо, перепачканное мерзкими, желтоватыми пятнами жира. Словно бритвенно-острый клинок, оно безжалостно рассекло призрачный дух Азика ровно пополам.

Одна из отсеченных половин тут же стремительно взмыла ввысь, бесследно растворившись в «облаке из черепов». Вторая же намертво слилась воедино с вынырнувшим прямо из пустоты диковинным золотым артефактом и, купаясь в очищающем жаре бледного огня, благополучно вернулась в родную плоть.

Эти воспоминания, подобно исполинскому молоту бога грома, раз за разом сокрушительно били по разуму Азика. Не в силах больше сносить эту разрывающую агонию, он судорожно обхватил голову руками. Колени предательски подогнулись, и мужчина мешком рухнул на каменные ступени.

Наконец-то к нему вернулась память обо всем без остатка. Теперь он кристально ясно понимал подлинную причину того, отчего был обречен на этот бесконечный, мучительный цикл смертей и воскрешений, вечной амнезии и запоздалых прозрений:

Его душа была ущербна!

И в этот же самый миг Азик окончательно осознал, с какой стати тот таящийся в глубинах черного тумана пернатый змей, чья подавляющая аура заполняла собой всё пространство, носил его собственное лицо:

Это и был он сам!

Это был другой «Азик Эггерс»!

Корни всей этой чертовщины уходили в ту самую, отчаянную и глубоко законспирированную авантюру, которую бог Смерти провернул на пороге своей гибели.

Раз в мире мистики существует понятие «сшивания душ», то закономерно найдется место и для их «расщепления». В тот роковой миг обезумевший, но всё еще всемогущий бог Смерти, судя по всему, безошибочно предвидел свой неминуемый конец. Наотрез отказываясь безропотно кануть в Лету, Он тайком расколол душу собственного отпрыска — «Консула Смерти» Баламской империи. Умыкнув одну половину, божество виртуозно заменило ее неким артефактом, намертво пришив эту фальшивку к оставшемуся духу Азика.

Одному богу известно, был ли то холодный, многоходовый расчет самой Смерти, или же слепая случайность, порожденная грандиозным проектом Спиритического культа. Так или иначе, но изъятая половина души Азика намертво слилась с главной мишенью культа — «Уникальностью» этого Пути, предназначенной для ковки искусственного божества. Этот сплав наделил артефакт зачатками первобытных инстинктов, заставив его целенаправленно и агрессивно брать на мушку всех мастеров высших эшелонов стези «Сборщика трупов», потерпевших фиаско при возвышении.

Оставшаяся же половина, пускай и залатанная диковинным суррогатом, всё равно не обрела подлинной целостности. Обреченный на участь «Неумирающего» четвертой Последовательности, этот осколок мог лишь бесконечно умирать и восставать из пепла. А под гнетом зашитого в плоть «золотого артефакта» и несмолкающего зова своей утраченной части, каждый раз, начиная жизнь с чистого листа, Азик неумолимо, день за днем выуживал из небытия осколки былых воспоминаний.

В своих прошлых жизнях он не раз порывался докопаться до истины. Увы, к тому моменту, когда память возвращалась в достаточном объеме, на пороге уже стояла очередная смерть, напрочь лишая его времени на полноценные поиски. К тому же, сам амбициозный проект Спиритического культа по выведению искусственного бога Смерти стартовал лишь пару столетий назад, а первые, робкие плоды принес и вовсе совсем недавно. Немудрено, что все попытки Азика найти ответы неизменно разбивались о глухую стену.

Хр-р! Хр-р! Хр-р!

Руки Азика невесть когда отнялись от лица, тяжело опершись о холодные ступени. Из его глотки вырвался этот жуткий, совершенно нечеловеческий звук.

Крупные капли пота градом катились по его лбу, со стуком разбиваясь о каменные плиты. Там, куда они падали, мгновенно расползались мерзкие, бледно-желтые маслянистые пятна, из которых тут же начинала густо переть тончайшая белая поросль.

В эти секунды он всем своим существом, каждой клеточкой ощущал неистовый, рвущий душу зов второй половины. Два осколка его собственного «я», разлученные на добрую тысячу лет, с первобытной жаждой рвались навстречу друг другу, отчаянно желая слиться воедино и вернуть утраченную целостность.

«Нет…» — сквозь невыносимую муку простонал Азик, титаническим усилием воли заставляя себя не поднимать головы и не протягивать навстречу правую руку.

Он ведь кристально ясно всё разглядел: тот самый обернувшийся пернатым змеем двойник был напрочь лишен и крохи рассудка. Тварь до краев переполняла лишь первобытная, концентрированная ледяная жестокость и слепое безумие. Слейся он сейчас с этой бестией, и его душа неминуемо откатится к тому самому состоянию «Консула Смерти», а то и вовсе переродится в фальшивое божество — пустую оболочку из чистой божественности, из которой безжалостно выжгли всё человеческое!

И тогда он навсегда забудет всё. Сотрет из памяти лица каждого, кого когда-либо искренне любил и берег.