Сплюсовав сюда годовые оклады самих управляющих, выходило, что Клейн обязан выкладывать из своего кармана пятьсот семьдесят фунтов в год, или около одиннадцати фунтов в неделю! И это лишь сухие цифры жалованья, без учета трат на провизию, униформу и бесконечную вереницу бытовых нужд.

«Каждое утро понедельника, едва разлепив веки и не заработав ни пенни, я уже должен отвалить кому-то десяток-другой фунтов…» — лихорадочно подбив в уме дебет с кредитом, сыщик титаническим усилием воли заставил себя отвести взгляд и переключить внимание на цветущий сад.

Оплатив к полудню аренду двух экипажей, отстегнув челяди аванс за первую неделю и всучив экономке Танее баснословную тысячу фунтов на хозяйственные расходы, он с тоской констатировал: в бумажнике сиротливо жались 1286 фунтов ассигнациями да 18 золотых монет. Грело лишь одно — до конца недели мисс «Справедливость» и леди «Отшельник» должны были окончательно закрыть свои долги.

«Одному богу известно, на сколько хватит этой тысячи в руках Танеи. Одно лишь пополнение винных погребов для грядущих балов и светских раутов сожрет несколько сотен фунтов как с куста…» — новоиспеченный толстосум Дуэйн Дантес с головой погрузился в тяжелые, вязкие раздумья, не в силах вырваться из пучины финансовых тревог.

Дабы хоть немного остудить пыл, юноша решил воспользоваться суетой прислуги, хлопочущей по обустройству особняка, и воспарить в таинственные чертоги над серой мглой. Пришло время вплотную заняться тем диковинным деревянным истуканом, что пожертвовал ему Эмлин Уайт.

Накануне, едва миновала Кровавая луна, Клейну пришлось экстренно возвращаться в загадочное измерение, дабы затащить туда Форс. Титаническим усилием воли борясь с удушающей сонливостью, он терпеливо выслушивал ее трескотню о баклундских буднях. А когда буря наконец улеглась, измотанный до предела сыщик на автомате принял подношение от вампира, бегло удостоверился в отсутствии угроз, рухнул обратно в материальный мир и мгновенно провалился в беспробудный сон.

Одернув безупречно сидящий темный жилет, Клейн подошел к выходу и, распахнув створку, обратился к застывшему в ожидании личному камердинеру Ричардсону:

— У меня заведено правило: в этот час я отдыхаю ровно три четверти часа. Проследи, чтобы ни одна живая душа меня не тревожила.

— Слушаюсь, сэр, — с искренней, покорной почтительностью отозвался слуга.

Ричардсон был незаконнорожденным полукровкой. Его отец, чистокровный лоэнец, служил управляющим в одном из поместий, а мать, туземка из Восточного Балама, гнула спину в том же имении в качестве рабыни. С самого младенчества мальчишка испил чашу презрения и издевательств до дна, отчего его характер выковался донельзя робким и покладистым. Впрочем, благодаря весьма смазливой мордашке, идеально подходящей для встречи гостей, хозяин поместья заприметил его, повысил до лакея и притащил с собой в Баклунд.

Но стоило лишь обеим палатам парламента Королевства Лоэн продавить закон об отмене рабства, как бедолага тут же оказался на улице. Пришлось скрепя сердце обивать пороги Ассоциации помощи домашней прислуге «Метрополис» в поисках куска хлеба.

До Клейна он успел сменить парочку хозяев. Набил немало шишек, набрался опыта, и в итоге приглянулся мажордому Вальтеру, заняв хлебную должность личного камердинера Дуэйна Дантеса.

Скользнув взглядом по статному, возвышающемуся почти вровень с ним слуге, Клейн едва заметно покачал головой и беззвучно пробормотал:

'Парень с такой внешностью запросто блистал бы на театральных подмостках, а в эту эпоху вынужден влачить жалкое существование лакея. И надо же, вымахал такой детина, а труслив как заяц… Впрочем, для меня это скорее благо. Покорный, безмолвный, исполнительный — скажешь прыгнуть, спросит, как высоко. Никакой самодеятельности…

«Будь он моим единственным слугой, на чьи плечи легло бы всё хозяйство, Ричардсон с треском бы провалился. Хвала небесам, в моем арсенале имеется Вальтер да еще целая орава челяди. Со всем остальным его скромных талантов и выучки хватит с лихвой».

Не став больше сотрясать воздух, Клейн наглухо запер за собой дверь. Вернувшись к креслу-качалке, он отчеканил четыре шага против часовой стрелки и воспарил в таинственные чертоги над серой мглой.

Устроившись на почетном месте Шута, юноша властным жестом призвал к себе обугленную дочерна «Лунную куклу», заставив деревяшку послушно лечь прямо на стол.

Дотошно, дюйм за дюймом ощупав артефакт, Клейн так и не нащупал никаких явных аномалий. Силой мысли соткав из пустоты пергамент и перо, он вывел фразу для прорицания:

«Её происхождение».

Отложив пузатую ручку, сыщик выдержал пару секунд звенящей тишины. Подхватив исписанный лист, он вальяжно откинулся на спинку кресла.

«Раз уж духовная интуиция не бьет в набат, запрещая гадание, стало быть, скрытая в кукле угроза меркнет на фоне той же Потусторонней характеристики из Школы Розы…» — едва слышно пробормотав это, Клейн привычно, на автомате зашептал заклинание.

В зыбкой, пепельно-серой пелене сновидения перед его внутренним взором вырос жертвенный алтарь, окаймленный кольцом чадящих факелов.

Поверхность камня устилало нечто до омерзения похожее на содранную человеческую кожу, щедро заляпанную багровыми, еще свежими подтеками крови. В самом сердце этого гротеска возвышались три свечи и несколько вытянутых, смахивающих на грубые колышки деревянных фигурок.

Лица этих истуканов кривились в жутких дугах: изогнутые глаза и искаженные рты, казалось, маниакально подражали висящему в небесах багровому серпу луны.

Оттого с их нелепых лиц не сходила леденящая душу, зловещая улыбка, а деревянные тельца густо поросли сухими стеблями трав и увядшими цветами.

Жрец, наглухо закутанный в темно-багровую мантию, с силой впечатывая стопы в землю, наворачивал круги вокруг алтаря. Его дерганые, конвульсивные движения больше всего напоминали дикую пляску, рожденную в воспаленном мозгу эпилептика.

Одному богу известно, когда именно лунный свет плотным, густым потоком сфокусировался на деревянных куклах. Сияние разгоралось всё ярче, пока в какой-то миг не стало казаться, будто воздух вокруг фигурок пошел мягкой, водянистой рябью.

Обряд стремительно близился к своему кровавому финалу. Схватив одного из вытянутых истуканов, жрец шагнул к распятой на соседнем деревянном каркасе жертве и с силой, по самую рукоять, вогнал куклу бедолаге прямо в глазницу.

Под аккомпанемент истошных, разрывающих барабанные перепонки воплей видение резко сменилось. Теперь Клейн узрел, как покойников, в чьих изувеченных лицах всё так же торчали эти «Лунные куклы», методично, строгими рядами предают земле на каком-то зловещем пустыре.

Дальше картины понеслись вскачь, словно обрывки старой кинопленки. Каждое полнолуние или Кровавую луну ослепительное багровое сияние щедро заливало этот проклятый могильник, струясь подобно дождевой воде и дюйм за дюймом просачиваясь в самую толщу земли. А вокруг царил лишь густой, непроницаемый и бездонный мрак.

Клейн распахнул глаза. Слегка поправив осанку, он с кристальной ясностью осознал истинную природу этой «Лунной куклы»:

Корни артефакта тянулись прямиком к еретическому таинству — мольбе, возносимой «Первозданной Луне». Причем ритуал этот длился не одну сотню лет!

Век за веком деревяшки бесперебойно впитывали в себя первобытную мощь багрового светила, неумолимо мутируя и перерождаясь, покуда их не откопали какие-то ушлые колонизаторы.

В спящем режиме эти болванки не таили в себе никакой явной чертовщины. Пробудить их дремавшую силу могли лишь истовые фанатики «Первозданной Луны», владеющие особым, сокровенным алгоритмом. Вот только каков был конечный эффект от этой активации, Клейн понятия не имел.

«Если смотреть в корень, эти куклы — эдакие суррогатные „благословенные“ самой „Первозданной Луны“… Стало быть, стоило мне минувшей ночью стереть одного такого истукана в порошок, как еретическое божество взбеленилось, обрушив на мир внезапную Кровавую луну?» — легонько постукивая пальцами по краю изъеденного патиной стола, сыщик выстроил вполне рабочую гипотезу.

«Выходит, слепая ярость „Первозданной Луны“ способна играючи искажать лунные фазы, порождая кровавое зарево… Если теория бьет в цель, это красноречиво вопит лишь об одном: в домене красной луны Богиня Вечной Ночи безнадежно уступает своей еретической сопернице. Вполне вероятно, что за Владычицей Багрянца числится лишь красивый титул да какой-нибудь запечатанный артефакт нулевого класса…» — едва заметно кивнув, Клейн приступил к новому гаданию, намереваясь нащупать уязвимые места «Лунной куклы».

На сей раз видение явило ему ослепительные лучи солнца и разящие росчерки молний.

«Проще говоря, паранормальные таланты из домена „Солнца“ вкупе с грозовыми разрядами Пути „Бури“ — идеальная, безотказная управа на эту дрянь…» — виртуозно препарировав полученные откровения, Клейн небрежным жестом зашвырнул обугленную деревяшку в кучу оккультного хлама и благополучно низвергся обратно в реальность.

Спустя час мажордом Вальтер, облаченный в безупречно сидящий костюм и щеголяющий ослепительно белыми перчатками, деликатно постучал в дверь. Переступив порог и отвесив выверенный поклон, он доложил:

— Сэр, с вашего позволения, я намерен отдать в печать партию ваших визитных карточек. Завтра же они вкупе со скромными, но изящными подношениями будут доставлены нашим достопочтенным соседям.

— Местная публика придирчиво, день за днем будет присматриваться к вам, наводя справки. И уж если они сочтут вас достойным своего круга, то непременно ответят любезностью на любезность, пригласив нанести ответный визит.

— Смею осведомиться, какие титулы и регалии прикажете выгравировать на карточках?

«Титулы… Шут, что не принадлежит этой эпохе?» — мысленно, с едкой иронией фыркнул Клейн. Вслух же, сохранив на губах мягкую улыбку, он ответил:

— «Коммерсант из залива Диси, Дуэйн Дантес». Этого будет более чем достаточно.

Вальтер коротко кивнул и перешел к следующему пункту:

— Опираясь на ваши прежние указания, я немедля займусь организацией уроков светского этикета. Особый упор сделаем на танцевальное мастерство. Я лично подыщу и приглашу для вас высококлассного наставника.

Глава 750

Привлечение?

Пролистав немало журналов, Клейн прекрасно знал, что в тех кругах, куда он вознамерился проникнуть, балы и приемы — дело самое обыденное. А потому совет мажордома Вальтера ничуть не застал его врасплох. Юноша лишь сдержанно кивнул:

— Хорошо.

Сказав это, он повернул голову к своему личному камердинеру Ричардсону и велел:

— Приготовь экипаж. Я отправляюсь в собор Святого Самуила.

Клейн кристально ясно помнил свою главную цель: виртуозно отыграть роль истового прихожанина Богини Вечной Ночи, навести мосты с местным духовенством и тем самым нащупать лазейку за Врата Чаниса. А потому он твердо решил при каждом удобном случае наведываться в храм с молитвами, дабы продемонстрировать свою непоколебимую искренность и как следует примелькаться священникам.

— Слушаюсь, сэр, — почтительно отозвался Ричардсон.

Вскоре облаченный в сюртук и водрузивший на голову цилиндр Клейн уже поднимался в салон арендованной роскошной четырехколесной кареты. Неспешно потягивая черный чай с лимоном, он меланхолично созерцал проплывающие за окном пейзажи.

К слову, в самом экипаже имелся миниатюрный бар. Заботливый мажордом Вальтер загодя укомплектовал его крепким алкоголем вроде джина и винтерлендского дистиллята, а также целой россыпью благородных интисских красных и белых вин.

Вот только Клейн отнюдь не питал страсти к выпивке. Будучи Потусторонним, он на дух не переносил пьянящее чувство потери контроля над собственным разумом — слишком уж это походило на первые звоночки безумия и срыва. А потому, прикрывшись благовидным предлогом, что перед визитом в храм пить не подобает, он поручил Ричардсону заварить в дорогу чайник отборного «Маркиза».

— Будь моя воля, я бы с куда большим удовольствием выпил стаканчик сладкого чая со льдом. В нем кроется истинный вкус юга, — с легкой полуулыбкой, полушутя бросил Клейн своему камердинеру.

— В следующий раз я непременно его подготовлю, — незамедлительно отозвался Ричардсон.

Клейн с улыбкой покачал головой:

— О нет, не стоит. Это не слишком подобает джентльмену.

— Вот когда мы наведем мосты с соседями, я устрою званый ужин в истинных традициях залива Деси. Вот тогда-то мы и подадим сладкий чай со льдом. Хе-хе, готов биться об заклад, их детишки будут просто в восторге.

Ричардсон, осознав, что неверно истолковал слова хозяина, слегка стушевался и торопливо пролепетал:

— Я обязательно запомню, сэр.

Путь от особняка номер сто шестьдесят по улице Бёклунд до собора Святого Самуила на Песфилл-стрит занимал от силы минут двадцать неспешным шагом. Не требуй его статус поддержания солидного фасада и не будь карета с кучером уже наняты, Клейн с превеликим удовольствием прогулялся бы пешком, дабы растрясти плотный завтрак и размять кости.

Вскоре экипаж затормозил у самой кромки соборной площади. Опираясь на инкрустированную золотом трость, Клейн спустился на брусчатку и на пару минут застыл на месте, с легкой меланхолией созерцая кружащихся в небе белоснежных голубей.

Переступив порог храма и оказавшись в главном молитвенном зале, юноша передал шляпу и трость Ричардсону. Выбрав пустующее место поближе к центральному проходу, он опустился на скамью, низко склонил голову, сцепил пальцы в замок и погрузился в глубокую, благоговейную молитву.

Камердинер устроился чуть позади и сбоку. Аккуратно пристроив хозяйские вещи, он бросил робкий взгляд на Священную эмблему тьмы над алтарем и тоже послушно смежил веки.

В этой умиротворяющей, дышащей первозданным покоем атмосфере Клейн физически ощутил, как его духовность начинает едва заметно, мягко рассеиваться в пространстве. Впрочем, этот феномен ничуть его не удивил: каждый прихожанин, возносящий здесь мольбы, неосознанно отдавал толику своей энергии. Капля за каплей, эти пропитанные искренней верой крохи духовности сливались в единый, монолитный поток, питая монументальные печати Врат Чаниса глубоко под землей.