— Страхи во снах почти всегда произрастают из глубоко запрятанных в подсознании эмоций. А у затаенной тревоги, как правило, лишь два корня: пугающая неизвестность и собственное, абсолютное бессилие.

— Все те гротескные чудовища, что являются вам в грезах — лишь внешняя ширма. На деле же вас до одури страшит то, что за ними кроется, их подлинная символика и те незримые, фатальные угрозы, что дергают за ниточки из мрака.

Плетя эту успокаивающую словесную вязь, Одри внезапно спросила:

— И что же это такое?

Ведомый бархатистым, вкрадчивым голосом мисс «Справедливости», Клейн дюйм за дюймом расслаблялся, всё глубже погружаясь в препарирование собственной души. Услышав этот неожиданный вопрос, он ответил на чистых инстинктах:

— Та самая сущность, что породила весь этот кошмар.

Сделав секундную паузу, он с легкой запинкой добавил:

— Она сокрыта во мраке неведомого, и противиться ее мощи попросту немыслимо.

В этот самый миг на юношу снизошло кристально ясное озарение, обнажившее истинный корень его изматывающих снов и пошатнувшегося душевного равновесия:

Он подсознательно страшился вполне конкретных вещей, позволив липкой, свинцовой тревоге пустить глубокие корни в разуме.

В этом котле ужасов дико сплелись воедино и сокрушительная мощь Заратула, представшего в облике прозрачных червей, и не поддающиеся логике выходки ангела-«ластика», и сам леденящий факт успешного использования Священной эмблемы тьмы в качестве ключа к вратам. Этот коктейль породил удушающую безысходность перед непреодолимой преградой, а заодно — жгучую, параноидальную неизвестность: кто друг, кто враг, и какие чудовищные интриги плетутся за его спиной.

«Всё верно. Меня до дрожи пугает этот клубок червей — почти стопроцентный „Слуга Тайн“ первой Последовательности из Пути „Провидца“. Я в ужасе от Заратула, чьи истинные мотивы после того ритуала „открытия врат“ остаются тайной за семью печатями. Я боюсь самой Богини с Ее непостижимыми замыслами, боюсь этого проклятого ангела-ластика…» — Клейн медленно, с шумом выдохнул, наконец-то честно, без утайки признавшись самому себе в собственных слабостях.

Одри, вновь пустив в ход «Умиротворение», с удовлетворением подметила, что каменное напряжение господина «Мира» дало существенную трещину. Сердце девушки радостно екнуло, и она смело продолжила:

— Один из главных истоков страха — неуверенность в себе. Покопайтесь в памяти: не допускали ли вы роковых оплошностей или просчетов в недавних делах? Вполне вероятно, что ваша собственная духовность денно и нощно бьет в набат, посылая отчаянные сигналы, которые в итоге и переплавились в этот кошмарный сон.

«Допустил оплошность, совершил ошибку, тревога духовности…» — мысленно перекатывая на языке эти слова, Клейн принялся скрупулезно, до мельчайших деталей препарировать все те события, что внушали ему такой первобытный ужас.

Вскоре его лицо дюйм за дюймом помрачнело. Сыщик нащупал вопиющую, зияющую брешь:

'В те времена, когда я приносил клятву на священном мече под пристальным взором Богини, я еще даже не вознесся до «Клоуна». Мощь серой мглы тогда и близко не просочилась в материальный мир, оставаясь незримой для высших божеств, полубогов и обитателей духовного измерения. Вот только скрыть её от самого «рока» — то бишь от взора Потусторонних Пути «Монстра» — было попросту немыслимо!

А ведь Богиня гордо носит титул «Императрицы бедствий и ужаса»! Она безраздельно властвует над злым роком, являясь полноправным божеством в домене самой судьбы!

Стало быть, я оказался под Её всевидящим прицелом с того самого злополучного дня?'

По мере того как мысли выстраивались в стройную цепь, Клейн почувствовал, как парализующий страх перед неведомым рассеивается словно утренний туман.

Так и не проронив ни звука в ответ и не дожидаясь, пока мисс «Справедливость» продолжит, он задал встречный вопрос:

— Доведись вам столкнуться с одним или даже целой сворой врагов, чья мощь наголову превосходит вашу, как бы вы поступили?

Одри ничуть не смутилась тем, что пациент перехватил инициативу. Напротив, сочтя это превосходным знаком, она, тщательно взвешивая слова, ответила:

— Для начала я бы отступила, наглухо залегла на дно и всецело посвятила бы себя наращиванию собственной силы.

— А что, если форы, выигранной этим бегством, катастрофически не хватит, чтобы дорасти до уровня противника? — не унимался Клейн. — Что, если пропасть между вами воистину непреодолима?

Одри, в чьем голосе дико сплелись целительное умиротворение и абсолютная серьезность, парировала:

— Я бы заручилась поддержкой надежных союзников.

«Союзники…» — в сознании Клейна молниеносной вспышкой пронесся целый ворох имен. Душа его еще больше успокоилась, и он продолжил допытываться:

— А если даже с подмогой вам не по зубам стереть врага в порошок?

— Что, если мотивы некоторых соратников покрыты мраком тайны? Их интриги могут как вытащить вас из петли, так и обернуться фатальным ударом в спину. Как быть тогда?

Одри на мгновение впала в полнейший ступор. Прокрутив эту головоломку в уме пару секунд, она задумчиво произнесла:

— Всегда можно вознести мольбы божествам.

Девушка лишь чудом прикусила язык, чтобы не ляпнуть в лоб: «Господин „Мир“, вы же можете просто бить челом нашему господину Шуту!»

Впрочем, этот короткий диалог позволил юной аристократке железобетонно удостовериться: корень душевных терзаний господина «Мира» кроется в угрозе со стороны пугающе могущественных врагов. А на самом дне подсознания змеится жгучая паранойя из-за непредсказуемости тех самых «союзников».

«Вознести мольбы божествам…» — Клейн благоразумно не отважился брякнуть, что делать, если даже богам эта заварушка не по зубам, а Их собственные замыслы непостижимы и коварны. Как-никак, они находились в чертогах самого «Шута», а он сам играл роль Его преданного избранника.

Сноровисто перекроив формулировку, он обронил:

— Божества способны даровать лишь точечную поддержку. А что, если этих крох окажется недостаточно?

«…» Изначально Одри порывалась выдать пафосную тираду в духе «выход есть всегда» и «свет неминуемо сокрушит тьму», однако даже ей самой это показалось фальшивым. Не нащупав в памяти ни единого подходящего примера для утешения, она лишь плотно сжала губы и выдавила:

— Ума не приложу…

Под сводами тесной исповедальни повисла густая, звенящая тишина. Оба погрузились в глухое безмолвие, словно каждый барахтался в пучине собственных, неразрешимых метаний.

Наконец Одри первой разорвала эту свинцовую паузу. Вперив взгляд в разделяющую их деревянную перегородку, она отчеканила:

— Как бы там ни было, сидеть сложа руки нельзя. Нужно рыть землю носом, отчаянно биться до последнего вздоха. Покорно склонить голову и ждать плахи — удел слабаков.

«Истинно так… В конце концов, в моем рукаве всё еще припрятана уйма козырей и смертоносных секретов…» — Клейн тяжело смежил веки и откинулся на перегородку. Мысли плавно вернулись к насущным делам, и он физически ощутил, как изматывающее напряжение и едкая раздражительность отступают, тая без следа.

Одри, виртуозно уловив эту спасительную перемену, не упустила шанса и тут же накрыла собеседника еще одной щедрой волной «Умиротворения». После этого финта душевное равновесие Клейна восстановилось до кристального, первозданного блеска.

— Мне стало на порядок легче. Примите мою искреннюю признательность. Каков будет гонорар за лечение? — первым нарушил тишину Клейн.

«Вообще-то, это мне впору благодарить вас за столь бесценный клинический случай…» — Одри совершенно не горела желанием сдирать с него деньги. Вглядываясь во мрак исповедальни, девушка против воли воскресила в памяти привычный, леденящий душу облик господина «Мира»: сурового, безжалостного палача, прожженного в интригах.

«Хм… Сдается мне, в этом клубке психологических проблем изрядно замешана и его собственная, отталкивающая натура…» — внезапно юную аристократку осенило. Уголки ее губ медленно, лукаво поползли вверх, и она промурлыкала:

— Мои услуги обойдутся вам в сущие пустяки.

— Просто… пожелайте мне счастья!

«…Какого дьявола⁈» Клейн впал в полнейший, неконтролируемый ступор, на долю секунды едва не вывалившись из своей ледяной, отмороженной личины Германа Воробья.

С подобными экстравагантными требованиями ему сталкиваться еще не доводилось!

Помявшись пару мгновений, Клейн всё же натянул маску сурового «Мира» и, выдавив из себя напускной холод, произнес:

— Раз уж таково ваше желание…

— Желаю вам счастья.

Улыбка Одри расцвела с поистине ослепительной яркостью:

— Я тоже желаю вам счастья!

— Господин «Мир», не стоит вечно держать всё в себе. Улыбайтесь почаще, впускайте в душу радость — и это само по себе выжжет с корнем львиную долю ваших проблем.

— Что ж, ваш ментальный недуг благополучно исцелен. Однако через пару дней или на следующей неделе нам всенепременно потребуется повторный осмотр.

Не найдясь с достойным ответом, Клейн лишь скупо угукнул.

Вслед за этим до его слуха донесся скрип отворяемой двери напротив. Взглянув на происходящее с высоты божественного восприятия «Шута», юноша узрел, как мисс «Справедливость» покидает исповедальню и грациозно расправляет плечи.

Благополучно отправив гостью обратно в материальный мир, сыщик благоразумно не стал рассиживаться в таинственных чертогах над серой мглой. Вскоре он и сам покинул измерение тумана, вернувшись в собственную спальню и распластавшись на кровати.

Лишь теперь, когда душевное равновесие было восстановлено, а тело нежилось в расслаблении, Клейн с изумлением подметил одну деталь: эликсир «Марионеточника» вновь ощутимо переварился, и темпы этого усвоения наголову превосходили все его изначальные расчеты!

«Уж не потому ли, что в том туманном городке я виртуозно пустил в ход марионетку, обведя вокруг пальца полубогиню Панатию и заставив их с мистером А безупречно отыграть срежиссированный мной спектакль? Выходит, незыблемые заповеди „Марионеточника“ не ограничиваются лишь постулатами вроде „дергай за ниточки из глубокой тени“ и „создай для каждой куклы неповторимую, живую легенду“. Они таят в себе еще одно правило: „используй свою марионетку как приманку, дабы манипулировать врагами и разыгрывать настоящий кукольный театр прямо в реальности“?» — глубокомысленно препарируя этот успех, Клейн прикинул, что при таких темпах зелье полностью усвоится еще до конца года.

С шумом выдохнув и усмирив бушующий вихрь сложных эмоций, юноша повернул голову. Глядя на пробивающиеся сквозь портьеры лучи багровой луны, он беззвучно прошептал:

«Того пропавшего лакея наверняка уже благополучно отыскали, а заботливо оставленные мной хлебные крошки неминуемо попали в лапы ищеек…»

…………

В глубоких подземельях собора Святого Самуила Леонард, Синди, Боб и остальные оперативники неотрывно смотрели на вернувшегося с совещания капитана Соэста, сгорая от нетерпения в ожидании свежих агентурных сводок.

Сделав глоток ароматного, крепкого кофе, Соэст заговорил:

— Пропавший слуга найден.

— В той самой каморке, где его прятали, обнаружились кое-какие вещички, брошенные лазутчиком.

— Мы уже навели справки: эти обноски принадлежат не кому иному, как Герману Воробью — тому самому безумному авантюристу, что не так давно наводил шороху на просторах океана.

«С какой стати в это дело затесался еще и отбитый наглухо авантюрист?..» — слегка опешив от такого поворота, Леонард тут же задал вопрос:

— И когда же он успел пожаловать в Баклунд?

— Одному богу известно. Железобетонно мы можем утверждать лишь одно: в последние несколько недель этот маньяк всё еще бороздил морские просторы и пускал в расход пиратов, — ровным, размеренным тоном пояснил Соэст. — Ищейки из Церкви Повелителя Бурь определенно знают куда больше нашего, да и МИ-9 явно держит руку на пульсе. Верхушка уже отрядила людей наладить с ними мосты.

Не успел капитан закончить инструктаж, как в кабинет принесли свежую телеграмму.

Депеша прилетела от отряда Ночных Ястребов из округа Диси, и после расшифровки текст гласил:

«Нынешняя легенда Дуэйна Дантеса — искусно состряпанная фальшивка. Последний десяток лет этот тип ошивался на Южном континенте, где и сколотил свои баснословные капиталы на рисковых авантюрах… Для окончательного, стопроцентного подтверждения требуется время: те земли охвачены хаосом, там то и дело вспыхивают кровопролитные стычки, а границы перекраиваются по сто раз на дню».

Глава 850

Дьявол кроется в деталях

— Звучит как избитая донельзя байка. С тех самых пор, как проложили новые морские маршруты, легенды о смельчаках, сколотивших баснословные состояния на безумных авантюрах, плодятся не переставая, — небрежно прокомментировал Соэст содержание телеграммы. Задумчиво скользнув взглядом по одному из бойцов «Красных перчаток», он добавил: — Сдается мне, мы уже брали Дуэйна Дантеса в разработку и даже наведывались к нему в сновидение для беседы.

— Истинно так, — согласно кивнул оперативник, которому в прошлый раз поручили это дело. — Впрямую я об этих похождениях не выпытывал, однако невооруженным глазом видно: Дуэйн Дантес знает Южный континент как свои пять пальцев и явно оставил там немалый след.

«Хех, готов биться об заклад, этот ушлый лис намеренно скормил тебе эти байки…» — Леонард отнесся к содержанию депеши с изрядной долей скепсиса. Юноша всерьез подозревал, что перед ними лишь очередная виртуозная ширма, за которой скрывается бессмертный реликтовый монстр прямиком из Четвертой Эпохи.

Впрочем, озвучивать эти догадки вслух он благоразумно не стал, ведь выложить соратникам, на чем именно зиждутся его подозрения, было попросту немыслимо.

Соэст, не придав этой зацепке особого веса, сменил тему:

— Какие у вас соображения насчет следа Германа Воробья?

— Раз уж этот отбитый на голову авантюрист буквально на днях мелькал на морских просторах, когда он вообще успел нагрянуть в Баклунд? — Синди, будучи «Кошмаром», вновь озвучила терзавшую ее загадку. — И дело тут вовсе не в точных таймингах. Меня гложет вопрос: как он физически умудрился преодолеть столь колоссальное расстояние от океана до столицы в такие сжатые сроки?