И пускай в этом хитросплетении еще зияли мелкие бреши, план весьма элегантно уравновешивал интересы всех троих. «Леди Отчаяние» Панатия изящно заправила выбившуюся прядь за ухо и внезапно спросила:

— А если первой вырвусь я, не боишься ли ты нарваться на мою засаду снаружи?

Именно этот нюанс и грыз Германа Воробья еще с самого начала.

Клейн незамедлительно заставил марионетку скривить губы в легкой усмешке:

— Разумеется, боюсь.

— Но в моем рукаве припрятана парочка козырей для побега. Я готов сделать ставку.

Панатия, снедаемая нервозностью, раздраженно сделала пару шагов и наконец отрезала:

— Стало быть, по рукам.

Приняв решение, она мгновенно расслабилась, и на её лице расцвела широкая, чарующая улыбка:

— А ты воистину поразительный мужчина. Тот, кто подарил мне надежду. Когда выберемся из этой дыры, если тебе хватит духу, я с превеликим удовольствием покажу тебе, что такое абсолютный, запредельный экстаз.

«Герман Воробей» титаническим усилием воли отвел взгляд от ее гипнотических глаз и повернулся к мистеру А:

— С моей стороны вопросов больше нет.

Под аккомпанемент взвывшего ветра мистер А спикировал вниз, мягко приземлившись в паре шагов от «Германа Воробья».

Его плоть вкупе с одеждой стремительно поплыла, обратившись бесформенным, вязким комком кровавого месива.

В следующую секунду эта склизкая масса начала скручиваться и сжиматься, вытянувшись в подобие живого ручейка толщиной с руку, который хищно потек прямиком к «Герману Воробью».

Затаившийся вдалеке Клейн с трудом подавил тошнотворный позыв, после чего велел марионетке послушно распахнуть рот.

«Кровавый ручеек» проворно вскарабкался по телу куклы и юркнул ей в глотку. Слегка теплая, но омерзительно скользкая масса проскользнула по пищеводу, угнездившись прямо в желудке.

«Какая тяжесть… Благо, этот ублюдок догадался сам поддерживать желудок, чтоб тот не оборвался под его весом…» — бегло просканировав состояние марионетки, Клейн заставил её поднять взгляд на сокрытую в тумане багровую луну и бросить Панатии:

— Пора.

— Добро, — Демонесса, уже едва сдерживающая свои безумные порывы, с нескрываемым нетерпением зашагала к дверям храма.

Клейн пустил «Германа Воробья» следом. По пути марионетка небрежно вырвала у себя клок волос, а затем, повинуясь воле хозяина, заставила плоть на руке вздыбиться двумя мясистыми буграми, которые тут же безжалостно, с корнем выдрала, обильно брызнув кровью.

«Окажись тут кто-то из близких, он бы мигом раскусил подвох. Я бы в жизни не смог так хладнокровно кромсать собственную плоть… Хм, впрочем, для отбитого наглухо авантюриста Германа Воробья подобный финт должен выглядеть вполне обыденно…» — подмечая собственные огрехи и мотая на ус, Клейн дождался, пока кукла переступит порог полуоткрытых створок церкви, и велел ей вручить залог из плоти и волос «Леди Отчаяние».

Панатия сбавила ход. Выудив из-за пазухи уродливую куколку размером с ладонь, она сноровисто измазала ее кровью и плотью, а волосы туго намотала на тонкую деревянную шею.

Сжимая в руке этот проклятый оберег, Демонесса наконец шагнула вглубь храма. Клейн незамедлительно заставил «Германа Воробья» перехватить контроль над её и своими «нитями духовного тела». Что же до нитей мистера А, то они почти безупречно сливались с аурой самой марионетки, избавляя от лишних хлопот.

«Хм, если подобный фокус по зубам мне, то с теми чудовищными талантами, что демонстрирует Заратул, Он мог бы играючи подсобить любому чужаку удержать свои нити под сводами церкви! А значит, стоило Ему лишь заманить сюда ту же самую Демонессу, как врата распахнулись бы давным-давно… С какой стати Он медлил? Неужто напрочь отрезан от внешнего мира, и вся Его сокрушительная мощь скована периметром того непроницаемо-черного алтаря? Стало быть, любой, кто не дотянул хотя бы до „Марионеточника“ на Пути „Провидца“, банально не в состоянии даже предстать перед Его ликом?» — опираясь на восприятие куклы, Клейн, сидя в укрытии, лихорадочно препарировал ситуацию.

А внутри церкви те трупы всё так же безвольно болтались в воздухе. Их головы поникли, глаза закатились, обнажив белки. Под порывами гуляющего сквозняка мертвецы мерно покачивались, исторгая всё тот же инфернальный бред: «Хорнакис… Флегрея…»

Узрев эту сцену, «Демонесса Отчаяния» Панатия заметно напряглась, её тело сковало легкое оцепенение. Впрочем, она молниеносно взяла себя в руки и бок о бок с «Германом Воробьем» зашагала вперед под слепыми, нависающими сверху взглядами висельников.

Вскоре их взорам предстали непроницаемо-черный алтарь и каменное изваяние потомка древнего бога.

Заратул, всё так же наглухо укрытый капюшоном, из-под которого торчала лишь густая белоснежная борода, безмятежно восседал чуть позади и по диагонали от статуи.

Лишь дождавшись, пока «Герман Воробей» вкупе с Панатией не приблизились вплотную, Он медленно вскинул голову и издал тихий, добродушный смешок:

— Превосходно. Потусторонним из Пути «Провидца» жизненно необходимо полагаться на собственный разум, а не рваться с горячей головой в каждую драку.

Казалось, старец загодя предвидел, что запасы бумажных двойников «Германа Воробья» будут безжалостно пущены по ветру. Протянув иссохшую, напоминающую узловатую ветвь руку, Он просто схватил пустоту и буквально выудил оттуда желтовато-бурый пергамент, пузырек чернил и перо, с чьего кончика уже срывались черные капли.

При виде подобного фокуса даже «Демонесса Отчаяния» Панатия не удержалась и слегка дернула бровью.

Заратул подхватил перо и с тихим шуршанием вывел на пергаменте россыпь букв и знаков, после чего свернул лист в свиток и протянул его «Герману Воробью»:

— Тот самый символ для открытия «врат», вкупе с вожделенным тобой рецептом эликсира «Мага причуд».

— Они продержатся от силы три четверти часа. Вынести их за пределы этого места не выйдет.

Клейн, благоразумно отвернувшись от «Демонессы Отчаяния», развернул пергамент. Его взор мгновенно выхватил и формулу зелья, и спасительный «ключ».

Внезапно его зрачки сузились, а взгляд намертво прикипел к бумаге.

Тот самый символ для открытия врат практически один в один совпадал с тем сложнейшим знаком, что тетрадь семьи Антигон некогда выжгла в его памяти через куклу несчастий! Всё тот же вертикальный глаз, виртуозно сплетенный из мириад таинственных орнаментов и сокрытых эмблем!

Вот только в мелких деталях крылся пугающий, дьявольский подвох: крошечный узор в виде полумесяца и изломанная линия поменялись местами!

Глава 842

За вратами

В это самое мгновение в голове Клейна ослепительной вспышкой пронеслась лишь одна-единственная мысль:

«Заратул и впрямь затеял какую-то коварную игру!»

Следом юношу захлестнула волна жгучего облегчения. Какое счастье, что он загодя выудил правильный символ для открытия «врат» из тетради семьи Антигон! Ныне, имея на руках этот железобетонный козырь, он ни на йоту не поддался панике.

Заратул позволил зажатым в пальцах перу и чернильнице бесследно раствориться в анналах истории. Медленно вскинув голову, старец мазнул взглядом по Герману Воробью и «Демонессе Отчаяния» Панатии, после чего со вздохом изрек:

— Все условия соблюдены. Можете смело отворять «врата на волю».

На этих словах Его взор намертво прикипел к лицу Германа Воробья, и старец издал тихий, добродушный смешок:

— И не забудь прихватить мою урну с прахом.

Едва эти слова растаяли в воздухе, как Его фигура внезапно разлетелась на мириады крошечных сияющих искр. Разлетевшись во все стороны, они бесследно растворились в пустоте, словно плоть старца давным-давно истлела и обратилась в пепел.

А на том самом месте, где Он только что восседал, остался лишь тусклый оловянный сосуд. Его поверхность украшала первобытная, грубая резьба, не источающая ни малейших признаков сверхъестественного.

Клейн заставил Германа Воробья сделать пару шагов вперед. Наклонившись, марионетка подхватила урну, которая на поверку оказалась весьма увесистой, напрочь отметая подозрения в дешевой фальшивке.

Той же рукой, что сжимала пергамент, юноша сноровисто откинул крышку. Внутри обнаружилась лишь густая россыпь пепельно-серой пыли и грубых гранул, лишенных даже крохотной искры паранормального сияния.

«Неужто и впрямь самый обыкновенный прах? Но кто же, во имя всех богов, устроил Заратулу кремацию? Сам Себя предал огню?» — плотно захлопнув сосуд, Герман Воробей небрежным жестом выудил из кармана склизкий комок плоти и, не моргнув глазом, отправил его прямиком в рот, проглотив не жуя.

«Демонесса Отчаяния» Панатия мгновенно уловила это движение. Хищно сузив глаза, она метнула в него пронзительный взгляд, всем своим видом вопрошая: «И что же ты удумал?»

Клейн, виртуозно протолкнув рыбье мясо в глотку марионетки, умышленно сбил ритм дыхания двойника, сымитировав легкий мандраж:

— Слегка нервничаю.

— Одному богу известно, сработает ли этот «ключ».

Панатия уже успела удостовериться, что в рот авантюриста отправилась самая заурядная рыбья плоть, пускай и выглядящая до одури мерзко. Балансируя на грани безумия, она напрочь растеряла крупицы былого терпения для дотошных расспросов. Плавно переведя взор на урну с прахом, Ведьма расплылась в чарующей улыбке и проронила:

— Если ключ окажется пустышкой, мы всегда сможем разделить эту трапезу.

— Мне хватит и жалкой ложки в день. Этого запаса достанет надолго.

«А рассудок-то у этой Ведьмы и впрямь дал фатальную трещину…» — мысленно, с горечью констатировал Клейн. Обогнув изваяние ангела с ластиком, в котором смутно угадывалась Матерь Небес, он приблизился к глухой стене позади алтаря.

Повернувшись вполоборота, он указал пальцем на отчетливое углубление в каменной кладке и бросил «Демонессе Отчаяния» Панатии:

— Водрузи обломок обсидиана на законное место.

Уста Панатии по-прежнему кривились в ослепительной улыбке, вот только взгляд её оставался поистине ледяным:

— Сначала продемонстрируй мне тот самый символ для «врат».

«К чему такая паранойя? Вздумай я ударить в спину, мне бы хватило лишь сбросить контроль над марионеткой. Ты бы и до порога добежать не успела, как уже болталась бы под сводами в виде куска вяленого мяса. А я бы позже просто прогулочным шагом зашел внутрь, подобрал обсидиан и так же играючи распахнул портал на волю… Впрочем, тот символ Заратула и впрямь не вызывает у меня доверия. Разделить риски с напарницей — затея не из худших…» — рассудив так, Клейн велел Герману Воробью вскинуть руку, легонько хлопнуть себя по животу и распахнуть рот.

Клубок бесформенного кровавого месива стремительно хлынул наружу. Склизкая плоть безостановочно нагромождалась сама на себя, в мгновение ока вылепив изящный, почти женственный силуэт мистера А.

Завершив эту гротескную трансформацию, Герман Воробей резким, отточенным взмахом развернул пергамент.

Тот самый диковинный символ вкупе с рецептом эликсира «Мага причуд» синхронно предстали перед взорами «Демонессы Отчаяния» Панатии и мистера А.

Глаза Панатии едва уловимо блеснули, и она расплылась в чарующей усмешке:

— Ты отпираешь врата, ты же и шагаешь первым.

Девушка была железобетонно уверена: прямо сейчас Герман Воробей всё еще держит её «нити духовного тела» в ежовых рукавицах, а значит, у нее в запасе полно времени, чтобы выждать идеальный момент.

Произнося эти слова, она небрежным жестом бросила авантюристу тот самый уродливый деревянный оберег, густо перемазанный кровью и оплетенный волосами.

«До смерти боится форс-мажоров…» — сыщик заставил Германа Воробья ловко перехватить куколку, неотрывно следя за тем, как «Демонесса Отчаяния» делает пару шагов вперед и сноровисто водружает обломок обсидиана прямо в стенную нишу.

Камень безупречно, миллиметр в миллиметр, слился с кладкой, не оставив ни единого зазора.

Глухая стена вмиг полыхнула призрачным светом. Камень стремительно наливался прозрачностью, обнажая скрытый по ту сторону пейзаж: вымощенную булыжником мостовую, полуразрушенные строения с зияющими брешами и густую пелену плывущего в небе тумана.

Стоило «Демонессе Отчаяния» Панатии благоразумно отступить в сторону, как Герман Воробей переложил проклятую куклу, пергамент и урну в левую руку. Растопырив правую ладонь и сложив пальцы наподобие кисти, он принялся виртуозно вычерчивать на прозрачной стене тот самый вертикальный глаз, сплетенный из мириад тайных рун.

В этот самый миг душу Клейна терзали жгучие сомнения: пустить в ход символ, дарованный Заратулом, или же довериться знаку семьи Антигон?

И пусть еще секунду назад юноша нутром чуял в словах старца дьявольский подвох, вернув себе ледяное хладнокровие, он рассудил иначе. Заподозрить Заратула в столь топорной интриге — значило непростительно недооценить фигуру такого заоблачного полета! Ведь жаждай Он лишь стереть их всех в порошок, достаточно было бы просто промолчать о вратах и покорно выждать, пока время само сделает свое черное дело.

Вдобавок, непроницаемый туман этого проклятого городишка наглухо отсекал ауру серой мглы. Сыщик при всем желании не мог взять в толк, с какой стати Заратул стал бы плести хитроумные капканы персонально для него.

В итоге пазл в голове Клейна сложился в железобетонный вердикт: подлинная цель Заратула — банально чужими руками отпереть портал. Этот шаг сулил старцу некую невыразимую выгоду или же избавление от оков. А вот что будет поджидать их по ту сторону — спасение или верная гибель — Его совершенно не волновало. Если просьба развеять прах была искренней и таила в себе критическую важность, то выход почти стопроцентно гарантировал безопасность. В противном же случае их ждала фатальная мясорубка.

Иными словами, символ Заратула был подлинным, а шансы благополучно пережить открытие врат болтались на отметке пятьдесят на пятьдесят.

С другой стороны, тетрадь семьи Антигон отнюдь не внушала слепого доверия. Скрупулезно сопоставив видения из чертогов над серой мглой, оговорки Заратула и тот факт, что во внешнем мире этот ангел давно скатился в бездну животного безумия, Клейн небезосновательно полагал: легендарный клад на главном пике Хорнакис — это лишь роскошно задекорированная, смертоносная мышеловка. А значит, и витиеватая руна из дневника вполне могла таить в себе фатальный, сокрытый изъян.