— И чем же ты тут занят?

Фрэнк, ни на секунду не прерывая своей лихорадочной возни, расплылся в лучезарной улыбке:

— Да вот, вывел тут парочку занятных крох. Им нужно малость отлежаться в землице, дабы набраться сил для роста и бурного размножения.

— И на кой черт они сдались? — разрываясь между жгучим любопытством и нешуточной тревогой, выведывал Клейн.

Фрэнк, сияя как начищенный медный таз, с гордостью выдал:

— Это уникальный, гибридный штамм бактерий! Благодаря им даже быки начнут доиться как миленькие! Прикинь, какие удои мы снимем? Напоим отменным молоком целую прорву народу!

«Да оставь ты в покое несчастных быков…» — у Клейна предательски дернулась щека, и он скептически бросил:

— И что, выгорит дельце?

— Эффект-то железобетонный, вот только меня терзают смутные сомнения, что они не станут плодиться, — сурово сдвинув брови, посетовал Фрэнк.

«Искренне уповаю на то, что бог Смерти заберет их под свое надежное крыло навеки…» — беззвучно, от всего сердца вознеся эту мольбу, Клейн обогнул старпома и зашагал прямиком к зияющему входу в черное здание на противоположном конце площади.

По пути его маршрут пролегал мимо Нины и штурмана Отолова, которые вальяжно устроились подле поваленной каменной колонны и глушили пойло.

— А ты не задумывалась о том, чтобы со временем, как годков прибавится, завязать с пиратством? Выскочить замуж за толкового мужика, осесть где-нибудь в тихом уголке? Как ни крути, а болтаться по волнам до седых волос — удовольствие ниже среднего, — Отолов стянул свою остроконечную мягкую шляпу, явив свету тронутую сединой шевелюру.

И его масляный взгляд, и сама вкрадчивая интонация кричали Клейну лишь об одном: в этих речах жирным шрифтом читался подтекст: «Если надумаешь, может, присмотришься ко мне?»

«Господин штурман, да вы же этой Нине в отцы годитесь. О здоровье бы своем подумали…» — проходящий мимо Клейн, краем уха зацепив эту беседу, едва удержался от едкой мысленной шпильки.

Нина со смачным бульканьем влила в себя очередную порцию алкоголя, мазнула взглядом куда-то в сторону и отрезала:

— Черта с два! Подобная тоска зеленая — явно не предел моих мечтаний.

— До того как прибиться к вашей братии, я уж было попыталась завязать с морем и пустить корни на восточном побережье Фейсака. Вот только эта удушливая рутина быстро встала мне поперек горла! Изо дня в день таскаешь бревна да ворочаешь тяжести, а как стемнеет — сиди в своих четырех стенах как пришитая. Ни тебе в кабак завалиться, ни на дичь поохотиться — всё одно и то же, хоть волком вой! Вдобавок вечно терпишь упреки от всякой мрази, а вздумаешь прописать им по первое число — так еще и легавых бойся!

— Уж лучше на корабле. И пусть по большей части там тоже тоска зеленая, зато мы постоянно болтаемся по новым местам, видим всякую диковину. Хе-хе, да и в самые унылые деньки всегда можно всласть поизмываться над этими олухами, вколачивая в них дисциплину, чтобы слепить из них мало-мальски годных корсаров. А заодно шепнуть им, что тот, кто лучше всех проявит себя за месяц, получит право провести ночь в моей каюте. И потом наблюдать, как они с диким, щенячьим восторгом терпят любые издевательства. Разумеется, переночевать и залезть ко мне в койку — это совершенно разные вещи. Тут уж всё зависит исключительно от моего настроения.

«Истинная, стопроцентная пиратка… Что ни говори, а у каждого в этой жизни свои пределы мечтаний…» — мысленно, вполне объективно подытожил Клейн. Он совершенно не считал, что взгляды Нины на жизнь в корне неверны.

«Я не собираюсь осуждать её выбор, но если выяснится, что она по уши измазана в крови, грабежах и поджогах, то при следующей же встрече я без малейших угрызений совести обменяю её голову на звонкую казенную монету…» — отведя взгляд, сыщик приблизился к месту, которое подозрительно смахивало на главный вход в эти черные строения и башни.

На чистых инстинктах он мазнул взглядом в сторону и подметил, что густая тень в углу хоть и кажется с виду абсолютно заурядной, на деле же источает совершенно иную, чужеродную ауру.

«„Бескровный“ Хит Дойл? Подумать только, даже в мире грез этот бедолага предпочитает жаться по темным углам. Если опираться на мои скромные познания в психологии, подобное поведение кричит о тотальном, катастрофическом дефиците чувства безопасности…» — поразмыслив об этом, Клейн толкнул массивные, вздымающиеся на добрый десяток метров входные врата.

Под протяжный, натужный скрип петель его взгляд внезапно застыл.

Прямо за порогом парадного входа раскинулся поистине исполинский, монументальный зал, чьи своды тяжело опирались на два ряда массивных каменных колонн.

Внутри не горело ни единой свечи, и всё пространство тонуло в непроглядном мраке. Лишь когда распахнутые створки впустили внутрь полосы тусклого света снаружи, очертания этого места начали мало-помалу проступать из темноты.

Взору Клейна предстала вереница настенных и потолочных фресок. Исполненные в поразительно сочных, кричащих тонах с явным доминированием ослепительного золота, эти росписи бесшовно, не оставляя ни единого зазора, перетекали одна в другую, отчего весь зал дышал невыразимым, первозданным божественным величием.

Тук! Тук! Тук!

Впереди маячил чей-то силуэт. Повернувшись к Клейну спиной, незнакомец размеренно, удар за ударом рубил топором толстое бревно, явно поглощенный каким-то неведомым делом.

Этот человек был облачен в белоснежную сорочку и строгий черный жилет, совершенно не походя на отпетых головорезов из команды их корабля.

«Еще один залетный бедолага, угодивший в эти гибельные воды? Или же… обладатель той самой загадочной пары глаз, что неотрывно сверлила меня и палубу?» — сердце Клейна тревожно сжалось. Сбавив шаг и не ослабляя бдительности, он крадучись подобрался поближе, зайдя сбоку, чтобы наконец разглядеть лицо незнакомца.

Перед ним предстал довольно молодой на вид мужчина со светло-золотистыми короткими волосами, аккуратно зачесанными на косой пробор. Его пронзительные изумрудно-зеленые глаза были полны глубокой, неподдельной сосредоточенности.

— Что вы делаете? И что это за место? — с предельной осторожностью поинтересовался Клейн.

Интуиция настойчиво шептала ему, что этот парень никак не мог быть хозяином того самого пугающего взгляда из темноты.

Молодой мужчина лишь легонько коснулся мочки собственного уха и, даже не удосужившись повернуть голову, отозвался:

— И к чему эти расспросы? Моя посудина пошла ко дну, так что я по уши занят — долблю каноэ. У меня банально нет времени сотрясать с тобой воздух.

«…» — Клейн на секунду задумался, после чего вновь спросил:

— Кто вы такой?

— Кто я? Я — в высшей степени невезучий Андерсон. С того самого дня, как мои глаза наткнулись на ту проклятую фреску, надо мной наглухо повисла туча тотального невезения, — с этими словами незнакомец вскинул руку, указывая в глубину зала.

Проследив за направлением его пальца, Клейн действительно узрел на стене роспись.

На этой фреске был запечатлен бушующий, объятый ревущим пламенем океан. Огненные воды расступились надвое, обнажив пролегающую прямо по дну тропу.

По этой дороге брела бесконечно долгая процессия. Кто-то из паломников благоговейно склонил голову, кто-то в экстазе падал ниц, и все они неумолимо двигались в самые непостижимые глубины этого огненного моря.

А во главе этой вереницы возвышался высокий, худощавый мужчина со струящимися серебряными волосами. Его черты лица поражали удивительной мягкостью, веки были плотно сомкнуты, а за спиной наслаивались друг на друга мириады сотканных из света крыльев.

«Это же…» — зрачки Клейна внезапно сузились в игольное ушко.

Он прекрасно знал предводителя с этой фрески в лицо!

То был тот самый «Ангел Судьбы», чей образ ему не так давно демонстрировал малыш «Солнце»!

Это был «Пожиратель хвоста», Уроборос!

Глава 650

Невезучий Андерсон

Опознав предводителя на фреске, Клейн на подсознательном уровне заподозрил, что всё происходящее — лишь порождение его собственного сна.

Впрочем, юноша тут же отмел эту гипотезу. В конце концов, этот невезучий Андерсон не был ни его знакомым, ни случайным прохожим, когда-либо отложившимся в памяти, а значит, с огромной долей вероятности никак не мог являться плодом его подсознания.

К тому же охотник за сокровищами черным по белому заявил, что беды посыпались на его голову именно после того, как он узрел ту самую роспись. Эта неразрывная связь неопровержимо доказывала: фреска — неотъемлемая часть сновидения самого Андерсона!

Взяв эмоции в узду и присмотревшись повнимательнее, Клейн с ходу подметил парочку разительных отличий между этой росписью и той, что малыш «Солнце» некогда обнаружил в заброшенном святилище «Истинного Творца».

Здесь фоном служил бушующий океан, полыхающий золотым пламенем, тогда как на прежнем рисунке простиралась мертвая, выжженная пустошь.

Здесь паломники брели в самые непостижимые морские пучины, а там их путь лежал к далекой горной гряде, чей пик венчал исполинский крест с распятым вниз головой мучеником.

И, наконец, здесь стопы «Ангела Судьбы» Уробороса попирали вязкий черный ил, из которого торчали воткнутые головами вниз рыбины. На той же фреске под ногами небожителя струилась закольцованная река.

«Это совершенно разные фрески… Скорее, они живописуют разные этапы одного и того же паломничества…» — слегка кивнув, Клейн выстроил в голове вполне логичную догадку.

Перед его мысленным взором тут же сама собой соткалась картина:

В седую древность, где-то на просторах Четвертой Эпохи, «Пожиратель хвоста» Уроборос, спасая вереницу истовых паломников или уцелевшие крохи паствы «Истинного Творца» от преследующих по пятам грозных врагов, после долгих скитаний привел свои корабли в эти самые воды.

Ведомый некой неведомой целью, Он бросил суда. Опираясь на собственную колоссальную мощь или же призвав на помощь благодать «Истинного Творца», ангел разверз пучины океана, проложив по дну тропу. Именно по ней Он и увел верующих прямиком в «Землю, покинутую богами», бережно сохранив искры, из которых впоследствии возгорятся пламена «Розы Искупления» и ордена Авроры.

Оказавшись в «Земле, покинутой богами», паломники брели сквозь мертвые пустоши, воздвигая на своем пути святилища — те самые храмы, на один из которых и набрел позже разведывательный отряд малыша «Солнца».

«Если вспомнить, как „Ртутный Змей“ Уилл Осептин был вынужден экстренно запустить цикл перерождения, обратившись эмбрионом, то „Пожиратель хвоста“ неминуемо всё еще жив… Означает ли это, что Он вместе со своей паствой благополучно добрался до заветной цели — святая святых „Истинного Творца“? Стало быть, эта самая обитель сокрыта где-то в недрах „Земли, покинутой богами“?» Дойдя до этой мысли, Клейн внезапно ощутил, как душу затапливает необъяснимая, тяжелая горечь:

«Если моя теория бьет в яблочко, то как бы отчаянно Город Серебра ни барахтался, как бы свято ни хранил крохи своей цивилизации — всё тщетно. Стоит лишь „Истинному Творцу“ окончательно воспрянуть ото сна или вернуть себе былую мощь, как их всех ждет неминуемая, безоговорочная гибель!»

«Когда ты волею судеб оказываешься в двух шагах от божественного царства или святилища еретического бога, твое выживание больше ни на йоту не зависит от твоих жалких трепыханий!»

«Ты становишься подобен невесомой пене на гребне бушующей волны: шторм прокатится — и от тебя не останется и следа».

«Весь человеческий род, вся хваленая цивилизация под леденящим взором злого божества — лишь хрупкая, обреченная на слом скорлупка».

«Нет, нельзя срываться в бездну уныния. Пока это лишь голые догадки. Быть может, того же председателя Школы Жизни Уилла Осептина загнал в цикл перерождения вовсе не Уроборос. Быть может, „Истинному Творцу“ не так-то просто пробудиться от векового сна, и Он до сих пор изнывает под тяжестью печатей, наложенных ортодоксальной семеркой…»

«А значит, у Города Серебра всё еще есть призрачный шанс! Им жизненно необходимо прорубить тропу во внешний мир и сбежать из проклятых земель до того, как злой бог сбросит оковы! Сдается мне, именно ради этого Вождь и даровал свободу старейшине-„Пастырю“ — в такой отчаянной ситуации они попросту обязаны пустить в ход любой, даже самый обоюдоострый клинок…» — титаническим усилием воли Клейн оборвал этот мрачный ход мыслей.

Тут же юношу кольнула новая тревога: а не угодил ли он сам, едва ступив в эти руины, в ту самую «петлю судьбы», виртуозно сплетенную «Пожирателем хвоста»?

На одних инстинктах сыщик едва не отчеканил четыре шага против часовой стрелки, чтобы воспарить над серой мглой и силой вырвать из небытия гипотетически стертые воспоминания. Однако в последний миг он всё же обуздал этот порыв, решив для начала присмотреться к обстановке:

«Если препарировать здешние символы по всем канонам мистики, то картина выходит иная. Закольцованной реки здесь нет и в помине. Лишь вязкий черный ил да воткнутые в него рыбины. А это кричит о том, что никакой временной петли не предвидится — только удушающие, неразрывные путы проклятого невезения!»

«И это безупречно стыкуется с россказнями Андерсона!»

«Будучи „Королем Ангелов“, Уроборос явно не ограничивался одним лишь заезженным фокусом с „петлей судьбы“. Совершенно логично, что в разных святилищах и на разных фресках Он пускал в ход разные таланты… Да и к тому же, сейчас я нахожусь в мире грез!»

«Более того, даже если я, не ударив палец о палец, всё-таки увязну в этом болоте и начну раз за разом проживать диалог с „Адмиралом Звезд“ до текущего момента, всё разрешится само собой к понедельнику. Собрание Клуба Таро неизбежно сорвется, мисс „Справедливость“ и остальные забьют тревогу и вознесут мне мольбы. Этот внешний толчок гарантированно вырвет меня из морока и вернет память…» — Клейн мгновенно воспрял духом. Вся былая паника и липкое напряжение либо растаяли без следа, либо оказались надежно загнаны в самые темные закоулки души.