— Место простых смертных и Потусторонних в этом мире кардинально разнится. А я, будучи воплощением самого порядка, вижу эту грань кристально ясно.

«Всё в точности как гласило досье: этот господин адмирал питает нездоровую слабость к чтению нотаций. Нужно намертво вбить это в память. Подобная манера в корне расходится как с моим собственным стилем, так и с ледяным образом Германа Воробья…» — задумчиво прикинул сыщик. Благоразумно отведя глаза, он потупил взор, всем своим видом демонстрируя неспособность вынести давящую ауру полубога.

Эмириус Ривельт сделал плавный шаг вперед:

— Твоя ложь — это первый промах. А беспечность — второй.

— Тщательно выдрессированный бродяга внезапно отбрасывает копыта, и тут же, словно по волшебству, на горизонте рисуется авантюрист с талантом безликого. Не находишь, что совпадение вышло чересчур уж идеальным?

«И не поспоришь, совпадение действительно подозрительное…» — едва не сорвалось с губ Клейна эхо того же самого вопроса.

Не подстрахуйся он загодя с помощью прорицания над серой мглой, юноша бы уже всерьез терзался сомнениями: а не стал ли он вновь пешкой в чужой игре, искусно расписанной каким-нибудь мифическим монстром или запечатанным артефактом «0» класса?

Зрачки Билта сузились в игольное ушко — до него наконец-то дошел весь ужас ситуации.

Главарь авантюристов с леденящей ясностью осознал: ослепленный страхом провала и отчаянно цепляясь за последнюю спасительную соломинку, он напрочь растерял выкованную годами осторожность. Ему даже на долю секунды не пришло в голову подвергнуть сомнению столь феноменально своевременное явление Германа Воробья!

Стоило этому маньяку лишь впервые переступить порог «Сладкого лимона», как тут же, следующей ночью, бродягу свел в могилу внезапный приступ! Чем больше Билт прокручивал всё это в памяти, тем сильнее убеждался: он, словно слепой котенок, угодил в безупречно расставленный капкан.

Наблюдая за тем, как лицо трактирщика стремительно меняет оттенки, отражая горькое прозрение и жгучее раскаяние, Эмириус Ривельт едва заметно, снисходительно кивнул:

— Мой покойный отец, старый граф Ривельт, в свое время вбил мне в голову одну непреложную мудрость.

— Он говорил: всегда умей прощать своим людям их первый промах.

— Билт, тебе остается лишь возносить хвалу его милосердию.

Натянутые до предела нервы Билта разом отпустило, а душу затопила совершенно необъяснимая, щемящая волна признательности.

Он-то свято верил, что этот полубог, в котором осталось куда больше от холодного божества, нежели от смертного человека, пустит его в расход прямо на месте. Казнит, дабы преподать кровавый урок всей остальной агентурной сети. И кто бы мог помыслить, что адмирал изберет путь всепрощения!

— Ваше превосходительство… я… я… — Билт онемел, слова намертво застряли у него в пересохшем горле.

Эмириус, ни на йоту не ослабляя суровой выправки, глухо добавил:

— У той мудрости имелась и вторая половина. Она гласила: «Жестоко, безжалостно карай их за повторную оплошность». Теперь ты уяснил, как надлежит действовать впредь?

Коленопреклоненный трактирщик рывком выпрямил спину. С силой ударив правым кулаком в левую часть груди, он отчеканил:

— Моя преданность принадлежит лишь вам, господин адмирал!

Ривельт коротко кивнул, после чего перевел тяжелый взор на Клейна:

— Твое имя?

«Смотря какую именно из моих личин вы имеете в виду…» — мысленно хмыкнул сыщик, а вслух с абсолютным спокойствием ответил:

— Герман Воробей.

Адмирал внезапно умолк на пару долгих секунд. Атмосфера в подсобке сгустилась настолько, что, казалось, ее можно было резать ножом.

И когда в душе Клейна уже начали шевелиться черви липкой тревоги, Эмириус наконец нарушил тишину:

— Так это ты.

«Господин адмирал, звучит так, словно мы с вами старые приятели. А ведь я всего лишь заурядный внештатный информатор, только-только сорвавший через ваши каналы казенный куш. И даже командировочные выбить еще не успел…» — беззвучно проворчал Клейн. Впрочем, чем больше он об этом размышлял, тем прочнее крепла его внутренняя уверенность, вытесняя остатки страха.

Эмириус скупо кивнул, обращаясь сразу к обоим:

— План остается в силе.

— Однако нам потребуется скрепить его договором.

«Договором?» Клейн, превозмогая давящее величие полубога, вскинул голову и встретился взглядом с флотоводцем.

Адмирал не стал утруждать себя лишними разъяснениями. Подхватив заранее припасенные на подоконнике бумагу и ручку, он сноровисто, с размашистым шелестом принялся за письмо.

С каждым росчерком пера с кончика срывались снопы золотистых искр. Всё происходящее дышало таким неподдельным, священным величием, словно здесь, в тесной подсобке, высекались скрижали нового, незыблемого закона.

Глаза сыщика инстинктивно сузились, зрение затуманилось от нестерпимого блеска, и он был вынужден вновь покорно опустить голову.

Одному богу известно, сколько минут утекло, прежде чем Эмириус оторвал перо от бумаги. Взяв исписанный лист, он протянул его юноше:

— Поставь подпись в самом низу.

— Если условия придутся не по нраву — волен отказаться.

«И как думаете, рискну ли я сказать „нет“?» — мысленно огрызнулся Клейн. Он безмолвно наблюдал, как Билт поднимается с колен, почтительно перехватывает бумагу с ручкой и передает их ему.

Условия на листе оказались до смешного лаконичными — всего пара-тройка пунктов, жестко регламентирующих поведение Германа Воробья в шкуре Эмириуса Ривельта. Строжайше воспрещалось намеренно срывать маскировку и использовать адмиральские полномочия во вред самому заказчику. Вдобавок отдельной строкой прописывался запрет на чрезмерно интимные контакты с мисс Синтией и прочие подобные вольности.

«А я-то грешным делом полагал, что птицам столь заоблачного полета глубоко плевать на целомудрие своих фавориток… Этот флотоводец и впрямь человек старомодных, железобетонных устоев… Впрочем, я на чужое тоже не зарюсь…» — юноша виртуозно подавил рвущееся наружу любопытство и, напустив на себя вид исследователя, препарирующего сугубо академический вопрос, деловито уточнил:

— А как быть, если мисс Синтия сама проявит инициативу и возжелает близости?

Скрытый подтекст читался легко: начнешь отнекиваться и шарахаться от любовницы — она мигом почует неладное, так что сыщику требовалось понять, где именно пролегает грань дозволенного.

— Пустяки, — всё так же бесстрастно парировал Эмириус. — Пока контракт в силе, в ее присутствии ты либо напрочь лишишься всякого вожделения, либо твое тело банально откажется повиноваться.

«Даже так⁈ А уговор-то с подвохом, чертовски убойный… До сих пор мне доводилось видеть лишь контракты с тварями из духовного мира, да и те зиждились на заимствованной мощи Подземного царства. А здесь — чистая сделка двух сторон без всяких посредников! Выходит, такова полубожественная сила адмирала Ривельта? Ультимативный козырь Пути „Арбитра“?» Клейн скользнул взглядом по сроку действия: ровно пять суток.

Железобетонная уверенность в том, что он обернется за эти пять дней, или же предел его нынешнего статуса не позволяет удерживать чары дольше? Сыщик еще раз бегло пробежался по строкам и, решительно чиркнув пером, вывел подпись — Герман Воробей.

Едва финальный штрих лег на бумагу, как выведенные слова начали вспыхивать одно за другим, сливаясь в ослепительный, пульсирующий золотой ореол.

В сердцевине этого пылающего нимба лист стал стремительно истончаться, пока не испарился без следа, словно намертво вплетаясь в саму изнанку мироздания, в его незыблемые законы.

Окутывающая Клейна незримая, тончайшая пелена серой мглы едва заметно колыхнулась. Юноша физически ощутил, как на его душу легли невыразимые, многослойные оковы, описать которые простыми словами было попросту невозможно.

Эти ограничения молниеносно въелись в самую суть, на время став неотделимой частью его плоти и духовного тела.

«Серый туман с легкостью гасит удары извне, будь то проклятия или внезапная удача, но против контракта, скрепленного моей собственной волей, он бессилен… Впрочем, логично: глуши он вообще всё подряд, я бы даже со своим вестником договор не заключил…» — с легким озарением Клейн вновь перевел взгляд на Эмириуса Ривельта.

Флотоводец тем временем уже полностью втянул в себя то самое подавляющее величие. Плавным жестом развернув ладонь, он явил миру тускло поблескивающий, отлитый из темного золота амулет.

Поверхность артефакта была густо испещрена мистическими символами, среди которых угадывался Меч Судьи. Вся вещица дышала такой первозданной, свинцовой тяжестью, что казалась воплощением самого кодекса законов, сжатого до крошечного металлического слитка.

— Это высокоранговый талисман, выкованный из моей собственной крови, древнего свода законов Четвертой Эпохи и частицы мощи королевского запечатанного артефакта «0» класса, — ровно пояснил Эмириус. — Имя ему — «Девятый закон». Влив в него жалкие крохи духовности, ты сможешь излучать ауру величия, в точности копирующую мою. С этой задачей справится даже профан, обделенный магией. Без него тебе ни за что не удастся достоверно сыграть мою роль.

«В точку бьет. Моя фальшивая аура — лишь искусная пустышка. Для пускания пыли в глаза в будничной рутине сгодится, но стоит дойти до дела, где нужно пригвоздить к месту строптивого подчиненного — она сдуется в два счета…» — сыщик беззвучно, с невероятным облегчением перевел дух.

Эмириус продолжил:

— Твоей нынешней мощи должно хватить, чтобы совладать с его силой.

— Пустив его в ход, ты сможешь наложить на цель определенные ограничения, загнав врага в крайне невыгодные условия.

— Таким образом, даже если какой-нибудь полубог вздумает прощупать тебя, ты без труда сумеешь его отпугнуть.

— А если всё пройдет гладко и артефакт не понадобится, по завершении дела он останется у тебя.

— Срок его действия — один год.

«А?» Клейн на долю секунды опешил, но тут же почувствовал, как душу затапливает ослепительная волна ликования.

С тех самых пор, как он израсходовал высокоранговый талисман, выкованный из Мутировавшей Священной Эмблемы Солнца, в его арсенале наконец-то появилась новая убойная вещица.

И пусть подобные артефакты всегда имеют жесткие временные рамки и годятся лишь для одноразового использования, их неоспоримый козырь кроется в полном отсутствии побочных эффектов. Разумеется, из-за чудовищно сложных условий создания такие диковинки встречаются до смешного редко.

«Воистину, щедрость полубога не идет ни в какое сравнение с жалкими подачками Билта… Впрочем, покупка безродного бродяги и подкуп авантюриста с боевой мощью пиратского адмирала — вещи совершенно разного калибра…» — мысленно ликуя, Клейн безмолвно протянул руку и бережно принял высокоранговый амулет по имени «Девятый закон».

А в следующее мгновение он увидел, как Эмириус расстегивает свой пояс.

Выдержав секундную паузу звенящей тишины, сыщик титаническим усилием воли подавил жгучую неловкость и с абсолютно каменным лицом принялся разоблачаться.

Вскоре они с Эмириусом поменялись нарядами, и юноша накинул на плечи безупречно скроенный, темно-синий адмиральский мундир.

Проводив взглядом флотоводца и Билта, скрывшихся на неприметной садовой тропинке, Клейн педантично застегнул все пуговицы и повернул голову к окну.

В густом мраке ночи, подкрашенном багровым сиянием луны, стекло уподобилось зеркалу, являя размытый силуэт его нынешней личины:

Гладко зачесанные назад черные волосы, бездонная глубина лазурных глаз, едва заметно опущенные уголки губ, гладко выбритое лицо, источающее суровую, старомодную чопорность, и темно-синий мундир с орденской лентой, россыпью наград и эполетами.

Уголки губ Клейна едва заметно дрогнули, и он беззвучно прошептал:

— С этой минуты я — адмирал флота.

Глава 623

Первая ночь

Ощупав лежащий в кармане амулет «Девятый закон», Клейн слегка скорректировал свой рост и черты лица, окончательно уподобившись адмиралу Эмириусу Ривельту.

Покинув подсобку через другую дверь, он неспешно зашагал по безмолвному коридору в сторону главного здания резиденции генерал-губернатора.

По пути ему изредка попадались лакеи и горничные, однако никто из них не смел поднять глаз на Клейна. Едва заприметив адмиральский мундир, слуги торопливо жались к стенам и почтительно склоняли головы.

«Да в этот мундир кого угодно подходящего роста наряди — и он без проблем проскользнет в банкетный зал… Что ни говори, а порой отыгрывать важную шишку куда проще, чем простого смертного…» — Клейн, ни на йоту не отклоняясь от сурового и непреклонного образа, смотрел строго перед собой, размеренно вышагивая по вымощенному черным камнем коридору.

Откуда-то издали доносились едва уловимые, чарующие переливы музыки, а изящные газовые рожки на стенах мягко разгоняли царящий вокруг полумрак.

Стоило сыщику приблизиться к одной из комнат отдыха, как дверь распахнулась, и навстречу ему, словно специально дожидаясь этого момента, вышел мужчина средних лет.

Черноволосый, с лазурными глазами, он разительно походил на Эмириуса — сходство угадывалось едва ли не наполовину. Выдавали лишь более высокий лоб, слегка припухшие мешки под глазами да уголки губ, еще не успевшие скорбно опуститься вниз.

То был не кто иной, как младший брат адмирала — Остон Ривельт.

В свое время этот джентльмен тоже отдал дань флоту. Отличившись в южных колониях, он дослужился до капитанского чина, но затем пресытился армейской рутиной. Воспользовавшись политическими рычагами и поиском баланса сил, он сменил мундир на сюртук, приняв пост генерал-губернатора.

За те пять-шесть лет, что Остон правил Олави, он по достоинству оценил стратегическое положение и богатства острова. Под его чутким руководством семейство Ривельтов принялось активно скупать здешние сельскохозяйственные угодья и поместья, да и сам губернатор под шумок сколотил себе солидные земельные наделы.