— Именно так, — коротко кивнул Клевис.

Не проронив больше ни звука, наемник круто развернулся и зашагал к своим подопечным.

Оставшись в одиночестве, Клейн на долю секунды опешил, решительно не понимая, к чему был весь этот спектакль с любезностями.

Лишь покопавшись в памяти и воскресив сюжеты зачитанных до дыр романов да фильмов из прошлой жизни, парень наконец-то раскусил скрытый подтекст:

«Он банально взял меня на карандаш. Мой вид вкупе со статусом вольного авантюриста явно внушает ему опасения. Вот он и решил сыграть на опережение: козырнул своим именем, обрисовал диспозицию и тонко намекнул, чтобы я даже не смел коситься в сторону его хозяев. Если перевести с наемничьего на человеческий — ты не лезешь в мои дела, я не трогаю тебя, пакт о ненападении… Эдакий негласный кодекс чести среди тертых калачей и прожженных охотников за головами? А это становится забавным…» — тихо хмыкнув себе под нос, Клейн подхватил саквояж, перехватил трость и спустился в нутро корабля. Сверяясь с цифрами на билете, он вскоре отыскал свою каюту.

С протяжным скрипом деревянная створка подалась, пропуская постояльца внутрь.

Апартаменты оказались донельзя крошечными: пространства едва хватало на узкую койку, столик да сиротливый комод. Здесь не нашлось места даже для захудалого стула.

Единственным, что спасало эту каморку от статуса гроба, было наличие иллюминатора. Сквозь толстое стекло пробивались лучи портового солнца, щедро усеивая столешницу и изножье кровати россыпью теплых, золотистых бликов.

«Матрос намедни болтал, что умывальни и душевые здесь общие — почитай, по одной на каждые восемь кают. На случай экстренной нужды могут притащить деревянный ночной горшок, вот только за уборку этого добра придется отстегнуть три пенса… Хвала небесам, „Белый Агат“ прошел модернизацию: судно опутано лабиринтом металлических труб, в недрах ревут паровые котлы, так что горячая вода обеспечена. Иначе этот круиз превратился бы в сущую пытку первобытным бытом…» — беззвучно, с легкой долей облегчения подытожил Клейн.

Сноровисто распотрошив багаж, он выставил на стол самые необходимые мелочи, дабы те всегда были под рукой.

Покончив с обустройством, юноша опустился на край жесткого матраса. Вслушиваясь в густой, протяжный рев пароходного гудка, он всем телом ощущал те колоссальные, сокрытые в недрах корабля мощь и первобытную ярость пара и механизмов.

Судно плавно отчалило от пристани. Вдоволь налюбовавшись убегающими вдаль портовыми пейзажами, Клейн мало-помалу обуздал блуждающие мысли, всецело переключившись на самую насущную и критически важную задачу: как именно ему предстоит вживаться в шкуру «Безликого»?

В тот самый миг, когда он оказался лицом к лицу с ритуалом нисхождения «Истинного Творца» и пугающей мощью мистера А, его отчаянное решение отринуть трусливое бегство и броситься на амбразуру дало свои плоды: эликсир внутри него заметно поддался перевариванию. Опираясь на этот отклик, парень сумел нащупать совершенно новые грани своего метода «отыгрыша».

«„Ты можешь примерить личину кого угодно, но в душе всегда должен оставаться лишь самим собой“. Именно эту заповедь вдалбливали в голову покойному „Марионеточнику“ Росаго… Поначалу я наивно полагал, что под „самим собой“ кроется лишь мое изначальное, истинное происхождение. Однако теперь кристально ясно: всё куда сложнее. Нужно во что бы то ни стало докопаться до подлинной сути этого понятия…» — Клейн слегка подался вперед, купаясь в лучах солнца и уподобившись застывшему в глубоких думах изваянию.

Спустя какое-то время клубок мыслей начал обретать четкие очертания:

'Быть может, это напрямую завязано на саму духовную сущность? На ту самую первозданную, ничем не прикрытую истину, что кроется в самых темных уголках души?

'В конце концов, даже там, на Земле, Чжоу Минжуй денно и нощно напяливал на себя десятки социальных масок. Вся эта шелуха общественного лицемерия сама по себе была соткана из густой, липкой фальши.

'Выходит… стоит мне влезть в чужую шкуру, присвоив чужую жизнь, как ради выживания и конспирации я волей-неволей начну имитировать чужие повадки и социальные связи. Иными словами — нацеплю еще один ворох фальшивых личностей.

'А что станется, когда все эти театральные маски будут безжалостно сорваны, не оставив после себя ни единого лоскутка? Какого именно «себя» узрит в этом обнаженном отражении истинный «Безликий»?

'Неужто именно в этом и зарыт тот самый глубинный, сакральный смысл этой заповеди?

'Значит, в тот самый миг, когда я отринул малодушие, пошел на поводу у собственного внутреннего зова и бросил вызов немыслимому — не ради светских приличий или долга, а по велению души — я и стал подлинным «собой»?

«Теория звучит складно, но ее еще предстоит проверить на прочность и доказать…»

Дойдя до этих умозаключений, Клейн сменил позу, устраиваясь на узкой койке с куда большим комфортом.

Заново прокручивая в памяти череду недавних событий, он наткнулся на еще одну зияющую брешь в своем понимании «отыгрыша»:

'Там, в тех древних катакомбах, я же виртуозно нацепил личину Инса Зангвилла, выскользнув из смертельного капкана. Так какого дьявола эликсир внутри меня даже не почесался, не выдав ни малейшего отклика?

'Выходит, для переваривания зелья «Безликого» подобная поверхностная, дешевая клоунада совершенно не годится?

«Точно! Это было банальное применение Потустороннего фокуса ради выживания, а вовсе не истинное, глубинное вживание в роль!»

'Значит, ключом к усвоению служит именно тотальная, всепоглощающая подмена личности? Стать человеком настолько безупречно, чтобы намертво врасти в его социальную паутину? И лишь когда вся эта родня да приятели месяцами не будут чуять ни малейшего подвоха — тогда и прозвучит фанфара триумфа?

'В таком случае, то самое необъяснимое чувство сродства с зельем «Безликого» нагрянуло ко мне именно потому, что я уже блестяще отыграл роль Клейна Моретти?

'Первая заповедь «Безликого»: ты волен примерить любую маску, но обязан сохранить собственную суть… А вторая гласит: стань чужаком настолько виртуозно, чтобы одурачить целый мир?

'Вот только… вырвать человека из ткани реальности и присвоить его жизнь — даже от одной мысли об этом разит леденящим душу, первобытным злом…

«Может, стоит подыскать какого-нибудь бедолагу, бесславно сгинувшего на чужбине, но так и не успевшего закрыть свои земные гештальты?»

Усмирив зародившийся в душе липкий, необъяснимый страх, Клейн наконец-то нащупал вполне рабочий вектор для будущих экспериментов.

«Чем дальше карабкаешься по лестнице Последовательностей, тем изощреннее и безумнее становится метод „отыгрыша“…» — с тяжелым вздохом констатировал юноша. Выудив из кармана луковицу часов, он со щелчком откинул крышку.

До обеда оставалась уйма времени, а куковать в этой тесной, клаустрофобной каморке было невыносимо. Парень решил выбраться на палубу, размять ноги, вдохнуть солоноватый морской бриз и вдоволь налюбоваться пейзажами.

Первоначальный ажиотаж отплытия уже давно схлынул, и толпы зевак поредели. Неспешно бредя вдоль фальшборта, Клейн забрел в самый глухой, укрытый густой тенью закуток корабля.

«Денек выдался на славу: солнце щедро заливает палубу теплом… Разве что ветер лютует, того и гляди шляпу унесет, а в остальном — просто идиллия…» — придерживая свой полуцилиндр, он вальяжно оглядывал надстройки, вслушиваясь в приглушенные, доносящиеся из недр салона переливы музыки.

Внезапно его взгляд зацепился за фигуру. В самом темном углу чем-то сосредоточенно возился тот самый бывший авантюрист Клевис. Прямо перед ним на бочке были аккуратно разложены трехгранный стилет, боевой кинжал и короткий тесак.

Почуяв чужое присутствие, наемник вскинул голову. Смерив юношу всё тем же ледяным, лишенным и тени улыбки взглядом, он глухо произнес:

— Старые, верные соратники. Без должного ухода они быстро приходят в негодность.

Выдержав короткую паузу, он добавил:

— В каюте крутятся дети.

— Знакомая картина, — с понимающей улыбкой отозвался Клейн.

Клевис вновь опустил голову, возвращаясь к своему занятию, и как бы невзначай поинтересовался:

— Сдается мне, ты подобными вещами не обзавелся?

— Предпочитаю полагаться на оружие, идущее в ногу со временем, — туманно отозвался Клейн. — И, смею заверить, ухаживаю за ним ничуть не реже.

Наемник молча вскинул кинжал, любуясь игрой солнечных бликов на клинке, и произнес, словно обращаясь к самому себе:

— В открытом море одного лишь огнестрела порой бывает недостаточно.

— Пираты всегда идут на абордаж, и прут они целой толпой. Стоит тебе расстрелять барабан — и шанса на перезарядку уже не выпадет. Так что эти старые железяки пусть и отстали от моды, зато в ближнем бою спасают жизнь безотказно.

«А он знает, о чем говорит… Сразу видно бывалого авантюриста…» — привалившись к фальшборту, Клейн полушутя бросил:

— Если дело и впрямь дойдет до абордажа, я, пожалуй, предпочту вовсе не оказывать сопротивления.

Клевис повернул голову и целых три секунды сверлил собеседника тяжелым взглядом. Наконец, отведя глаза и продолжая сноровисто собирать свой арсенал, он глухо произнес:

— Вижу, в чужих советах ты не нуждаешься. Законы моря тебе и так прекрасно известны.

— Те сухопутные охотники за головами, что бродят по тверди, редко приживаются в шкуре морских авантюристов.

Его движения были настолько отработанными и молниеносными, что Клейн даже глазом моргнуть не успел, как кинжал, тесак, трехгранный стилет и прочая смертоносная сталь бесследно растворились в складках одежды наемника.

— Благодарю, — с легкой улыбкой кивнул юноша.

Больше не проронив ни звука, Клевис круто развернулся и зашагал обратно в каюту, оставив после себя лишь удаляющуюся спину — широкую и исполненную суровой надежности.

Едва заметно усмехнувшись и покачав головой, Клейн вновь перевел взгляд за борт судна.

Лазурные волны мерно, неторопливо вздымались и опадали. Время от времени из морской пучины выстреливали серебристо-белые летучие рыбы, на мгновение замирая в бреющем полете над водой.

Эта диковинная живность, способная и плавать, и «летать», почиталась местными моряками и рыбаками как священная паства Повелителя Бурь. Даже угодив в сети, такие рыбешки немедленно отправлялись обратно в океан… Вальяжно любуясь залитой солнцем морской гладью и порхающими над ней серебристыми стрелами, Клейн поймал себя на одной внезапной, совершенно неуместной мысли:

«Интересно, а каковы они на вкус?..»

Глава 493

Охота

— Многоуважаемый Арродес, мой второй вопрос таков: как именно Шерлоку Мориарти удалось выбраться из тех руин? — Иконсер почувствовал, как напряжение немного отступает, и на душе становится куда легче.

Серебряная гладь зеркала слабо мерцала, стремительно вырисовывая картину: Шерлок Мориарти, привалившись спиной к стене, то нервно сжимал кулаки, то судорожно разжимал пальцы.

Затем Иконсер Бернард вкупе с обступившими его дьяконами и капитанами «Сердца Механизмов» воочию узрели, как на лице частного сыщика расплывается нарочито театральная, широкая улыбка. Круто развернувшись, он выхватил револьвер и бросился наутек.

В это мгновение, во многом благодаря композиции видения, всех присутствующих охватило необъяснимое, смешанное чувство щемящей трагичности и жгучего, воодушевляющего порыва.

Картинка в зазеркалье резко сменилась, явив новую сцену: Шерлок Мориарти, сжимая в руке револьвер, раз за разом палил по алтарю, но всё было тщетно. Видя, как эти драгоценные, начиненные Потусторонней силой пули разлетаются вхолостую, зрители невольно почувствовали болезненный укол в сердце.

Вслед за этим сыщик швырнул вперед некий латунный ключ, и алтарь тут же начал проявлять признаки осквернения и пугающей нестабильности.

Ревущая ударная волна раскидала всё вокруг, мистер А рухнул на землю, а Шерлок Мориарти, кувыркаясь и едва держась на ногах, пулей вылетел за пределы храмового сооружения.

На этом моменте ракурс вновь скакнул, и главным фоном теперь служили слегка мутные воды реки Тассок. Шерлок Мориарти и мистер А, барахтаясь в воде, синхронно вскинули головы к небесам. Там, в вышине, зияла абсолютно пустая брешь, лишенная даже малейших намеков на облака или туман.

И в ту же долю секунды мистер А пошел рябью, став совершенно прозрачным, и бесследно испарился, оставив сыщика в одиночестве растерянно озираться по сторонам.

— … Подмога от Церкви Ночи? — Иконсер сурово сдвинул брови. — Какая досада, что в своем послании он ни словом не обмолвился о том, что именно там произошло, и нам остается лишь гадать на кофейной гуще. Намерен ли он приберечь эту тайну, дабы сбыть ее за звонкую монету, или же попросту угодил под какое-то влияние и лишился части памяти? К тому же, его мытарства и сам побег из этих подземных руин так и не были показаны. Похоже, стоило утаить соответствующие зацепки, как и само видение оказалось наглухо сокрыто…

Выдав этот пулеметный, отработанный до автоматизма анализ, дьякон с легким сердцем и без лишнего душевного груза принял условия равноценного обмена, выбрав ответ на вопрос, а не выполнение рискованного поручения.

«Сдается мне, сегодня Арродес совершенно не в духе для своих садистских выходок, и этим грех не воспользоваться…» — пока Иконсер мысленно успокаивал себя, на серебряной глади один за другим начали проступать сочащиеся кровью слова.

Сердце мужчины тревожно екнуло. Его прошибло дурное предчувствие: похоже, Арродес уже пришел в норму и вернулся в свое излюбленное, садистское «состояние».

Кровавые, словно нарисованные свежей плотью буквы извивались и гротескно сплетались, стремительно выстраиваясь в новый вопрос:

«Кто тот человек, ради которого ты лез из кожи вон, отчаянно пытаясь угодить и отдавая всего себя, но в итоге оказался безжалостно выброшенным на обочину?»