Ее шаг был неспешным и размеренным, словно она безмятежно прогуливалась по волнам туманного океана.

Там, где ступала ее нога, мгла неуловимо, исподволь сгущалась, наливаясь зловещими, антрацитово-черными тонами, а дальность обзора предательски сокращалась.

Едва она миновала эту улицу, как некий бродяга в ветхой куртке, с болезненно-желтушным лицом, внезапно зашелся в надрывном кашле. Приступ оказался настолько чудовищным и сокрушительным, что бедолага рухнул на мостовую, корчась в судорогах.

Двое бедняков, оказавшихся поблизости, в первобытном ужасе шарахнулись в стороны. Но уже в следующую секунду они сами отчаянно вцепились себе в горло, исторгая хриплые, булькающие звуки, словно в одночасье подхватили острейшую легочную хворь и теперь захлебывались от удушья.

Антрацитово-черный, пронизанный желтушными прожилками смертоносный смог обрушился на Восточный район, накрыл портовые доки и затопил неустанно изрыгающие дым Фабричные кварталы, неумолимо, словно чума, расползаясь по всему Баклунду.

Окружающий мир стремительно «тонул» в этом мареве: даже уходящие ввысь башни колоколен превратились в блеклые, размытые тени. Один за другим работяги и нищие начали задыхаться. Бродяги, из последних сил сопротивлявшиеся пронизывающей стуже и голоду, падали замертво вдоль всего маршрута, проложенного этой загадочной леди. Человеческие жизни лопались, как хрупкие мыльные пузыри в корыте прачки.

Лицо Леди Отчаяние оставалось безмятежным и пугающе умиротворенным. Казалось, она виртуозно творит некий великий шедевр искусства.

Ничем не выделяясь среди мечущихся прохожих, она продолжала свой путь. Уголки ее губ едва заметно изогнулись, и она тихо, с упоением произнесла:

— Летописи Королевства Лоэн навеки запечатлеют этот день:

— Великий Баклундский смог.

…………

Мрачный каньон уже полностью утонул под толщей беспросветных, иллюзорных вод, однако перо артефакта «0–08» и не думало прекращать свой бег.

Заполняя любую доступную поверхность, оно с маниакальным упорством выводило строки гротескной, до смешного абсурдной, но от того лишь более леденящей душу истории:

'…Падение брюк нисколько не сбило Инса Зангвилла с толку, ибо его фигуру надежно укрывала длинная сутана. Быть может, он загодя предвидел подобный конфуз…

'«Маг Законов» намертво пригвоздил Азика Эггерса к месту, на время вырвав из его арсенала две сокрушительные Потусторонние способности, делом доказав, что является поистине бесценным соратником. Однако врата, где пересекаются границы мира духов и подземного царства, поддались зову ауры Азика. Потревоженные титанической мощью их битвы, они распахнулись, породив череду совершенно непредсказуемых последствий.

«И в этот самый миг некая неведомая, проходящая мимо сущность уловила зов. Воспользовавшись прорехой, Она просунула руку прямиком в реальный мир, и — ох! — ухватила Инса Зангвилла!»

В воздухе за спиной Инса Зангвилла, всё так же облаченного в черную сутану священнослужителя, внезапно вынырнули две кроваво-желтые руки, сплошь покрытые омерзительно извивающейся, гниющей плотью!

Мертвой хваткой вцепившись в плечи бывшего архиепископа, они рывком уволокли его в зияющую пустоту, низвергнув прямиком в мир духов.

Глава 476

Соломинки

Там, где исчез Инс Зангвилл, свет внезапно померк, и пространство затопила самая густая, непроглядная тьма.

Из этого мрака донеслось умиротворяющее, безмятежное песнопение, клонящее в сон. Под его влиянием даже бесчисленные мертвенно-бледные руки, отчаянно тянущиеся вверх из-под чернильной глади воды, замедлили свои судорожные движения. Их первобытное безумие угасло, словно эти истерзанные души наконец обрели долгожданное искупление.

И в этой рукотворной «ночи» из пустоты вынырнул человеческий силуэт. Это был не кто иной, как сам Инс Зангвилл, которого буквально мгновение назад утащили в мир духов.

Его облик разительно изменился. Мягкая шляпа бесследно исчезла, а сутана на левом плече была изорвана в клочья. Прямо оттуда вместе с тканью был безжалостно вырван изрядный кусок плоти, и теперь на обнаженной ране с тошнотворным бульканьем один за другим вспучивались и лопались бледно-желтые гнойные волдыри.

Из его взгляда напрочь испарилась былая ледяная надменность. Теперь в глазах бывшего архиепископа плескалась лишь неприкрытая мука, словно он переносил поистине немыслимые, запредельные страдания.

Перьевая ручка «0–08» всё так же безостановочно выводила строки:

«К чьему-то сожалению, а к чьей-то радости, но при Инсе Зангвилле оказалась 'Пуповина Злого Бога» — та самая, что осталась от нерожденного младенца в чреве Мегоз, дитя «Истинного Творца». Пустив эту пуповину в ход, он сумел вырваться из мертвой хватки неведомой сущности и силой проложить себе путь обратно в реальный мир. Увы, этот мистический артефакт был утерян безвозвратно. Более того, в ближайшее время Зангвилл будет вынужден нести на себе тяжкое бремя жгучей обиды нерожденного отпрыска злого бога.

«Из-за этого его боевая мощь обрушилась вниз, словно цены на сезонных распродажах в универмагах, сохранив лишь жалкие 55% от изначального уровня. Да, эта цифра выверена безупречно».

…………

В самых недрах Восточного района, на одной из бедных улочек.

Старый Колер, бережно прижимая к груди бумажный пакет с ветчиной, торопливо семенил к своей арендованной каморке.

Он настороженно, словно загнанный зверь, озирался по сторонам, до смерти боясь, что какие-нибудь оголодавшие бродяги с горящими волчьим огнем глазами набросятся на него и отберут этот бесценный «новогодний подарок».

В бытность свою деревенским жителем ему доводилось встречать настоящих волков, но он и помыслить не мог, что вновь испытает это леденящее душу, до боли знакомое чувство здесь, в столичном Баклунде.

«И всё-таки окорок оказался не по карману и слишком велик для одного. Пришлось скинуться и распилить его на несколько кусков… Но этой доли мне с лихвой хватит на все новогодние праздники. За каждой трапезой я смогу позволить себе по два, три… нет, минимум по пять ломтиков мяса! А еще можно будет нарезать немного в похлебку с картошкой, да так, что даже соль не понадобится…» — от этих мыслей старый Колер опустил взгляд на заветный сверток. Глядя на выглядывающее красноватое мясо с щедрыми прожилками белого сала, он судорожно сглотнул набежавшую слюну.

Шагая по мостовой, старик внезапно заметил, как туман вокруг начал стремительно густеть. Еще недавно отчетливо видневшаяся вдали башня церковной колокольни медленно, неотвратимо тонула в ядовито-желтом и антрацитово-черном мареве. Даже прохожие, стоило им удалиться шагов на десять, превращались в размытые, призрачные тени.

Колера вмиг захлестнуло пугающее чувство, будто весь мир позабыл о его существовании. Повинуясь инстинкту, он прикрыл рот и нос ладонью.

— Чего это сегодня смог такой смрадный? — тихонько пробурчал он себе под нос, заметно прибавляя шагу.

Один шаг, второй, третий… Колер вдруг почувствовал, как лицо заливает тяжелый жар, а лоб и вовсе словно пылает в огне.

Грудь сковало стальными тисками, в горле запершило, и вскоре каждый вдох начал даваться с мучительным, невыносимым трудом.

«Захворал? Проклятье, я же хотел по-человечески встретить Новый год! А теперь придется спустить все сбережения на знахарей да больницы… Нет, может, обойдется? Завалюсь спать, укутаюсь в свое старое одеяло — и как рукой снимет!» — беззвучно утешал себя старик, пока его голова наливалась всё большим жаром, а мысли безвозвратно мутнели.

Хр-р… Хр-р… Хр-р… Он услышал собственное хриплое, надрывное дыхание. Руки предательски ослабли, и бумажный пакет с ветчиной тяжело шлепнулся на грязные камни.

Старый Колер на одних инстинктах попытался присесть, чтобы подобрать потерю, но ноги подогнулись, и он беспомощно рухнул на мостовую.

Намертво вцепившись пальцами в заветный пакет с мясом, он из последних сил силился подтянуть его поближе к груди.

Ему казалось, что густая, вязкая мокрота комом встала в горле, наглухо перекрыв кислород. Он отчаянно боролся за жизнь, исторгая из груди сиплые звуки, похожие на работу старых кузнечных мехов.

Бух! Сквозь застилающую взор пелену Колер разглядел, как в нескольких шагах от него рухнул еще один прохожий. Бедолага так же мучительно задыхался. Это был мужчина примерно его лет — за пятьдесят, с такой же проседью на висках.

И в это самое мгновение на Колера снизошло пугающее, кристально ясное озарение: он умирает.

Память услужливо воскресила образы жены и детей. Они ушли в точности так же — внезапно подхватили неведомую хворь и сгорели за считанные дни.

Он вспомнил те дни, когда сам валялся в больничной палате. Сосед по койке еще с вечера сыпал шутками и болтал без умолку, а уже на рассвете его хладный труп увозили в морг.

Вспомнились и те приятели-бродяги, с которыми он делил улицу. Пережив зиму, многие из них бесследно исчезали, чтобы потом найтись в виде окоченевших, покрытых инеем трупов под мостами да в подворотнях. А кто-то и вовсе отдавал богу душу от заворота кишок, внезапно дорвавшись до еды.

Всплыли в памяти и времена, когда он еще слыл крепким, уважаемым работягой. Тогда соседи по кварталу тоже мерли как мухи: одних скручивали чудовищные мигрени с судорогами, другие по оплошности срывались в котлы с кипящей сталью, третьи угасали от ломоты в костях и жутких отеков. А кто-то и вовсе замертво падал прямо за станком, не издав ни звука. Целыми партиями, один за другим.

И, наконец, ему вспомнились те горькие, пропитанные безысходностью слова вдрызг пьяного завсегдатая бара, которые он услышал, когда собирал слухи для сыщика:

— Мы, такие как мы — словно соломинки в поле. Стоит ветру лишь дунуть, и мы ложимся на землю. А порой даже ветра не нужно — мы падаем сами по себе…

Ветер подул… Эта мысль яркой вспышкой пронзила угасающее сознание старого Колера.

Одной рукой намертво вцепившись в пакет с ветчиной, он попытался второй нащупать карман своей ветхой куртки, отчаянно силясь выудить ту самую измятую, заветную самокрутку, которую так долго берег на черный день.

Его разум отказывался понимать: с какой стати он, чувствующий себя в кои-то веки вполне здоровым, вдруг подцепил эту смертельную дрянь? Ведь подобный удушливый смог он переживал уже сотни раз.

Ему было невдомек, почему именно сейчас, когда жизнь наконец-то выровнялась, когда впереди замаячил луч надежды и сытости, когда детектив Мориарти выдал ему щедрый аванс, на который он купил вожделенный кусок мяса к Новому году и уже предвкушал его божественный вкус… Почему именно сейчас он должен был вот так рухнуть на эту грязную мостовую?

Дрожащие пальцы Колера всё же выудили измятую сигарету, но сил поднести ее к губам уже не осталось. Его рука безвольно, с тяжелым стуком упала на камни.

Выжав из себя последние, жалкие крохи жизни, он попытался выкрикнуть всё то непонимание и горечь, что скопились в груди, но слабые слова лишь застряли на губах, так и не сорвавшись воплем.

Он сам услышал свои предсмертные слова.

Он слышал, как задает один-единственный вопрос:

— Почему?

…………

На окраине Восточного района, в убогой каморке доходного дома.

Лив бережно повесила на веревку последнюю выстиранную вещь и оставила ее сушиться.

Бросив взгляд за окно, она не смогла определить время: невесть когда сгустившийся, плотный смог наглухо скрыл небосвод.

— В любом случае, еще слишком рано, а вся наша стирка уже закончена… — лицо Лив медленно, неумолимо мрачнело.

Покончить с работой загодя было вовсе не поводом для радости. Это сулило не долгожданный отдых, а кричало лишь об одном: заказов нет, а значит, и денег не будет.

Шумно втянув воздух, прачка повернулась к старшей дочери. Фрейя как раз вытирала натруженные руки, то и дело бросая тоскливые взгляды в сторону соседней комнаты, где лежала ее заветная тетрадка со словами.

— На носу Новый год. Почти все наши заказчики покинули Баклунд и разъехались по курортам. Мы не можем сидеть сложа руки, нужно искать другой заработок.

Бросив эти слова, она направилась к выходу:

— В такие праздники богачи закатывают один пир за другим, и прислуги им вечно не хватает. Вдруг кому-то позарез понадобится судомойка на пару дней? Пойду пообиваю пороги. Фрейя, оставайся дома, а как придет время — сбегай за Дейси. Нам нужны деньги. Да и тем ублюдочным сукиным детям — ворам, головорезам да работорговцам — они нужны не меньше, чтобы кутить в Новый год.

Здесь, в Восточном районе, любая женщина, не пристроенная на фабрику, могла выжить лишь благодаря двум вещам: либо золотым рукам, либо первобытной, бойкой ярости.

Фрейя с готовностью и легкостью отозвалась:

— Хорошо.

Все ее мысли уже витали там, в соседней спальне, где ее ждали крошечный столик и исписанная тетрадь.

Едва Лив потянула за дверную ручку, как внезапно пошатнулась и грузно рухнула на пол.

Кха-кха-кха! Из ее груди вырвался надрывный, лающий кашель. Лицо мгновенно залилось пунцовой краской, а каждый сустав в теле пронзила невыносимая, ломящая боль.

Перепуганная Фрейя пулей бросилась к матери и упала на колени:

— Мама, что с тобой? Мама, что случилось⁈

— Ничего… кха-кха… всё в порядке… — дыхание Лив становилось всё более тяжелым и прерывистым.

— Нет, ты заболела! Ты больна! Я немедленно отведу тебя в больницу! — Фрейя изо всех сил пыталась поднять грузное тело матери.

— Слишком дорого… слишком… дорого… кха… Идем… в бесплатную клинику… в благотворительную… Я потерплю… ничего страшного… — задыхаясь, прохрипела прачка.

По щекам Фрейи покатились горячие слезы, и мир перед глазами стремительно поплыл, застланный пеленой.

И в этот самый миг девушка почувствовала, как ее собственные легкие охватывает всепожирающий огонь. Силы разом покинули ее тело, и она безвольно рухнула вниз, увлекая за собой едва поднявшуюся Лив обратно на грязные доски.