Встречать своих — странно, когда ты больше месяца провела на чужой земле. Люди наверное, бросились бы друг другу в объятия, радовались бы самой мысли: «ты жив, ты вернулся, ты нужен». Говорят, есть у них это чувство — скучать, ждать. Мне оно незнакомо. С эридами всё иначе.

Лаэр встретил меня с привычной ироничной ухмылкой: губы чуть в сторону, взгляд цепкий, скользящий по свежим синякам на моих руках.

— В этот раз ты вляпалась куда глубже, чем обычно. Если решила собрать коллекцию шрамов, могла бы предупредить, я бы приготовил новые мази. Хотя, судя по твоему виду, ты и без меня справляешься… или тебя теперь лечат человеческими способами?

Эсса, с её тяжелым шагом и прямым взглядом, вовсе не «скучала». Её вечно раздражал мой способ возвращаться с охоты не той тропой, которой я уходила. В её глазах я уже умирала трижды: сначала, когда попала в ловушку людей, потом, по слухам, рухнула с башни, и наконец — когда она встретила нас в лесу, она была уверена, что Каин и Теоден не оставят меня живых.

— Ну и кто из нас теперь чемпион по выживанию? И найди мне того мужчину, который тогда у меня лук отобрал, я ему пару слов должна. А ещё… — она щурилась, вспоминая, — его чувства были очень сытными, Селина, но мне кажется, его особенно заводило, когда я держала его за шею. Может, надо повторить? — усмехалась, будто ничего важнее в её мире и не было.

Наставник Орвин встретил меня строго.

— Ты угодила в ловушку, Селина, — голос хрипел, как всегда, когда он говорил про дисциплину. — Не отбилась, не выбралась. Если хочешь жить дальше, не допускай такого снова.

Ривен на удивление был единственным, кого я действительно хотела видеть. Он не делал вид, что всё в порядке, не спрашивал, как я держалась в темнице. Просто был рядом, просто кивал, с какой-то своей тихой поддержкой. Он был по-настоящему удивлён тем, что принц Веларрона сдержал слово и отпустил нас.

Когда мы вышли за пределы замка посреди ночи, ещё не веря до конца, что нас действительно отпустили, Ривен шёл чуть впереди и, будто мимоходом, бросил:

— Ты знала, что тот парень, друг принца… кажется, Теоден? Он приходил ко мне, когда я ещё был под надзором в охотничьем доме. Спрашивал, как можно было бы незаметно подкормить тебя имфирионом, чтобы ты не умерла от голода.

Оказалось, тот лекарь, что сделал мне укол — ввёл имфирион, взятый из Ривена. И я вдруг поняла всю простую, почти жёсткую точность этого хода. Каин приказал бросить меня в темницу и на самом деле не проговаривал меня, а спасал. Оставил лазейку. Не отправил на площадь — не дал сделать из меня очередное зрелище. Всё это время, пока все думали, что я умираю от голода, он держал за мной право на другой финал. Свой.

Я стою чуть в стороне от остальных, слушаю их голоса, вижу, как Эсса перебрасывает ремень через плечо, как Лаэр хмурит лоб, рассматривая зажившие шрамы на моей руке и щеке, как Орвин снова отворачивается к оружейной стене. Всё кажется правильным — привычные роли, устоявшиеся слова. Но внутри что-то не на месте, непонятное, как если бы кость срослась неправильно.

Почему? Почему от этой мысли — от его поступка, от этой неуклюжей заботы у меня вдруг начинают дрожать руки? Не от голода и не от страха. А от того, что он мог, по-настоящему мог сделать это со мной: казнить, стереть, вычеркнуть. Но вместо этого Каин выбрал путь, где я выжила, потому что он так решил.

Воздух застревает в горле, как будто я только сейчас учусь дышать заново и не могу сделать этот вдох легко. Я не благодарна. Я не злюсь. Я просто не понимаю, почему этот поступок болит в груди больше, чем все мои шрамы.

* * *

Обитель Луциора встречает меня гулкой пустотой. Стены кажутся ещё выше и шире, чем раньше, а сквозь большое окно льётся утренний свет, который режет тени на полу. В самом центре стоит круглый стол, за которым не раз решали, кто будет жить, кого бросят в озеро, а кому дадут место в Книге Памяти.

Я иду по залу, мои шаги звучат глухо и непривычно громко. Дверь на балкон открыта, в помещении гуляет сквозняк, он играет плащом Каина, который всё ещё на моих плечах, будто выталкивает меня из этого места, но я не тороплюсь уходить.

Эзар стоит у окна, не двигается, не смотрит в мою сторону. Он держит голову ровно, ладони крепко сцеплены за спиной. Видно, что он полностью спокоен, всё под контролем, никакого напряжения, ни одного лишнего жеста.

— Ты быстро вернулась к жизни, Селина, — произносит он не оборачиваясь, голос его сух, но не резок. — Твоё имя уже вписано в Книгу Памяти. Как думаешь, стоит его вычеркивать? Или оставить — на случай, если снова решишь исчезнуть?

Я не поддаюсь на его тонкую издёвку и не отвожу взгляда от его затылка.

— Я пришла не за тем, чтобы вычёркиваться или проситься обратно в строй, — отвечаю не торопясь подойти ближе. — Я пришла понять, для чего ты, Эзар, поставил наш род на ту сторону, где нас будут использовать в чужой войне.

Эзар разворачивается медленно. Лицо у него спокойное, но в глазах вижу раздражение — словно он не привык, что ему задают такие вопросы.

— Мне не нужно оправдываться перед тобой, — отчеканивает он. — Твой долг — слушаться старших, как слушалась до сих пор.

Он подходит ближе, взгляд тяжёлый, руки по-прежнему сцеплены за спиной.

— Ты забыла, каков порядок? Я мог бы отправить тебя в озеро прямо сейчас, Селина. За то, что позволила себя поймать, за то, что тебя использовали на конклаве, как оружие людей. Но я не делаю этого. Только потому что ты нужна мне. Ты важна для рода, для будущего Луциора.

— Конечно важна, — отвечаю без улыбки, ни на йоту не смягчая голос. — Для исполнения твоих долгов, которые ты сам же и придумываешь. Для того, чтобы делать за тебя грязную работу, когда остальные не справляются. Я — твой инструмент, Эзар. Пока нужен. Пока выполняю то, на что другие не решаются.

Я делаю шаг вперёд, чувствую, как под подошвами холодно от камня.

— Я была мертва для тебя ровно до тех пор, пока тебе это было удобно. Но теперь мне нужно знать: ты ведешь нас к жизни или к резне? Твой новый порядок — это очередная охота, только теперь мы станем добычей для других королевств? Или ты действительно веришь, что союз с Майрисой принесёт нам что-то, кроме смерти?

Эзар выдерживает паузу, его взгляд скользит по мне, цепляет иней на висках, тени усталости под глазами.

— Ты не понимаешь, — выдыхает он, — мы больше не можем выживать поодиночке. Нас стало слишком мало, чтобы держаться на старых законах. Я выбираю путь, на котором есть шанс не просто выжить, а вновь стать силой. Время, когда эриды были изгоями, заканчивается. Люди стали умнее, осторожнее, охотиться стало сложнее — ты знаешь это не хуже меня. С каждым годом нас всё меньше, наши тропы становятся уже, а их капканы — изощрённее. Если мы присоединимся к Териону, у нас будет возможность жить, не боясь замёрзнуть, не заботясь о том, что в очередной раз придётся выходить на охоту, чтобы выжить. Не будет нужды прятаться, забирать эмоции у тех, кто сопротивляется. Что может быть лучше, чем когда люди сами добровольно приходят к нам? Когда они знают: мы заберём их страх, и взамен они получат то, чего не даст им никто — спокойствие.

Он опирается ладонями о край стола.

— Впереди война, и поверь мне, их страха и ужаса перед этим хватит нам всем с избытком. А взамен они пойдут в бой, не дрожа ни перед смертью, ни перед врагом.

Он подходит ближе, лицо его ровное, в голосе уверенность, которую я помню с детства.

— Мы не их добыча, Селина. Мы — их благословение, их оружие, их сила. Они будут видеть в нас то, что мы захотим показать. Мы — выше их, понимаешь? Примешь ли ты это или нет, но именно так и будет: наш род поднимется, если перестанет цепляться за старый страх. Ты спрашиваешь, к чему ведёт этот союз? К новому миру, в котором мы диктуем условия, а не умоляем о выживании.

— Ты говоришь, что мы выше людей, — бросаю, не отсупая. — А сам хочешь сделать нас зависимыми от их войн, от их тревоги. Всё просто, Эзар: ты выбрал порядок, где нам разрешено выживать лишь до тех пор, пока это выгодно людям. Пока их страх нам на пользу. Но когда всё кончится? Когда им станет не нужен наш холод, что тогда?

Эзар делает шаг, пространство между нами сужается до одного вздоха. Его ладонь ложится мне на щёку — холодная, тяжёлая. Пальцы скользят к подбородку, заставляя меня поднять голову. Я не отвожу взгляда, позволяю ему смотреть в мои глаза.

— Ты будешь слушаться меня, Селина, потому что обязана мне. Всё, что у тебя есть, даже твоя сила — это результат порядка, который я создаю. Ты — часть моего нового мира. И у тебя нет выбора, кроме как идти по моим следам.

Он смотрит в упор, пальцы его крепко держат меня за затылок, дыхание ровное, кожа почти ледяная. Вблизи чувствуется запах его одежды — сухой, металлический, пропитанный властью.

— После того, как тебя поймали… — его голос становится тише, ближе, почти шёпотом у уха, — я остался без того, кто был мне подпиткой. Верховный не должен сам ходить на охоту. Не положено. Многие годы ты возвращалась с охоты и всегда делилась тем, что получила. Иногда даже… — пауза, в ней странное напряжение, — даже больше, чем нужно. Помнишь, Селина? Иногда достаточно было одного прикосновения, одного ночного визита, и я был силён. Ты делала это лучше всех. Никто из других не давал мне такой ясности.

Эзар притягивает меня к себе сильнее.

— Я даже… — он делает вид, будто улыбается, но в этом нет ни капли тепла, — ждал тебя. Не сколько тебя саму, а по тому, что ты даёшь. Сейчас ты нужна мне не меньше, чем когда либо.

Я вижу, как его зрачки становятся шире, лицо бледнеет ещё сильнее. В этот момент выбора нет. Это не просьба — требование.

Он наклоняется ближе, губы едва касаются моих. Его рука уже не просто держит, а почти вдавливает в шею — не больно, а так, чтобы не дать вырваться. Я замираю, не сопротивляюсь. Всё происходит, как всегда: я позволяю — он берёт.

Он целует меня. Холод проникает под кожу, будто змея — плавно, настойчиво, безжалостно. Чужая воля сжимает изнутри, выжимая остатки имфириона. Ощущаю, как пальцы покрываются инеем — по ногтям ползёт серебристая паутина, тянется по запястьям, окутывает плечи. В горле — ледяной комок. Нет ни жара, ни напряжения в животе, ни того странного полупустого трепета, что случался с Каином. Только холод, растекающийся по венам.

Эзар поглощает мою силу без лишних движений, словно пьёт воду. Чем дольше длится этот поцелуй, тем сильнее я мёрзну: сначала пальцы, потом плечи, лопатки, щёки. На губах оседает ледяная пыль.

Он отрывается от меня, не сразу, а будто нехотя, медленно ослабляя хватку. Смотрит долго, прищурившись, как будто пытается различить что-то новое во мне, втягивает воздух сквозь зубы, морщит лоб — не от раздражения, а от странного любопытства.

— Ты изменилась… Имфирион стал другим. Он… слишком приятный на вкус.

Он снова тянется, почти касается губами — хочет взять ещё, ощутимо, почти жадно. Я отступаю на полшага, упираюсь ладонью ему в грудь.

— Достаточно, Эзар. Мне нужно время. Я слишком слаба.

Верховный медлит, изучает меня с подозрением, но не настаивает. Пальцы плавно скользят по его запястью.

— Мы выдвигаемся в Терион на рассвете, — бросает сухо, уже в привычной манере, словно только что между нами не было ничего. — У тебя есть одна ночь, чтобы привести себя в порядок.

Эзар задерживает взгляд — скользит по моим рукам, шее, лицу. Замечает иней, застывший серебристой коркой на коже, будто только сейчас осознал, насколько много отобрал у меня.

— До рассвета, Селина. Не опаздывай.

Я выпрямляюсь, выхожу в коридор. Шагаю быстро, стараюсь не смотреть по сторонам, не встречаться взглядом ни с кем из эридов, что попадаются на пути. Кто-то кивает мне, кто-то просто отходит в сторону, но я не задерживаюсь ни на секунду, иду дальше, даже когда ноги будто не слушаются, а по коже еще тянется холод от его прикосновения.

Я больше не чувствую страха. Нет ни злости, ни боли — только одно решение, простое и упрямое: я сделаю всё, чтобы имя Эзара Дарра оказалось в Книге Памяти рядом с моим. Я впишу его туда своей рукой. Даже если это будет последнее, что я успею сделать.