Стою под струей горячей воды. По полу разливается пар, но на коже ни капли тепла. Чувствую, как в меня утыкается взгляд стражника. Он высокий, плечи широкие, в тёмном мундире без знаков отличия. Волосы светлые, коротко острижены, на подбородке небрежная щетина. Стоит у двери — неподвижно, как часть стены, только глаза неотрывно следят за каждым моим движением, будто опасается, что я выпрыгну из ванны, сорву цепь со стены и перебью всех, кто попадется под руку.

Неудивительно, что он так напряжен — моё тело почти полностью затянуто инеем, и сейчас этот вид открыт ему во всей красе. Лёд проступает серебристой коркой на ключицах, талии, бёдрах, будто я вырезана из обледеневшего камня. Пальцы на руках едва шевелятся, суставы скованы так, что движения даются с усилием. Даже горячая вода не может пробить этот слой льда, который держится внутри, как живое, упёртое существо.

Вдыхаю страх стражника, он густой, вязкий, тянется ко мне. Я могла бы вцепиться в него прямо сейчас, всего один рывок и он обмяк бы, а я на минуту перестала бы мёрзнуть. Но цепь тянет к стене, не даёт даже сделать этот шаг. И, впрочем, я не собираюсь сейчас строить из себя голодного зверя, жадно рвущегося к теплу. Опускаю взгляд, пропуская мимо то, что могло бы стать охотой, и просто позволяю воде падать на плечи.

Поворачиваю кран и заворачиваюсь в полотенце, капли медленно стекают по спине. Стражник будто дожидался этого момента, решается подойти ближе. Он берёт меня за запястье и снимает оковы, металл со звоном падает на пол. Тут же подает мне аккуратно сложенную одежду: чёрная рубаха, тёмные штаны, высокие сапоги, с кучей завязок, сверху ремень. Всё чужое, всё пахнет не мной.

— Его Высочество приказал, чтобы ты оделась в это, — бормочет он, избегая смотреть мне в глаза.

Скольжу по одежде взглядом, медленно, оценивающе, почти с усталой злостью.

— Я не буду надевать человеческое тряпье. Где моя одежда? — спрашиваю, хотя понимаю: моя броня теперь бесполезна. Она вся в крови, с разорванными ремнями, прорвана крюками в нескольких местах. Но всё равно я бы предпочла надеть хотя бы остатки этой брони, чем то, что он подсовывает мне сейчас.

Гляжу на стражника, не отводя взгляда. Он медлит, видно, что пытается подобрать слова, чтобы не нарваться на мое раздражение.

— Её… её пока нельзя вернуть, — произносит он, наконец, стараясь говорить ровно. — Его Высочество распорядился, чтобы ты переоделась.

Чувствую, как внутри всё сжимается в холодную пружину. Отрезают всё, что было, даже эти вещи, будто стирают меня до чистой доски.

— Тогда я останусь в полотенце, — бросаю, перехватывая ткань на груди.

Стражник смотрит на меня так, будто не знает, что страшнее — спорить со мной или потом объяснять принцу, почему я хожу полуголая. Пальцы у него дёргаются, будто он хочет силой сунуть мне одежду, но так и не решается. Я отворачиваюсь, переступаю через цепь на полу и направляюсь к двери. За деревянной створкой — главная комната охотничьего дома, та, что всегда пахнет дымом, старой кровью и шкурой, натянутой на стены.

В центре комнаты стоит он. Каин. Весь этот холодный мрак сразу сжимается вокруг его фигуры.

— О, сам принц Безжалостный, — протягиваю, не пряча усмешки в голосе. — Где же твой глупый алхимик с инструментами и ядами?

Каин смотрит на меня дольше, чем обычно. С последнего его появления прошло достаточно времени, чтобы я успела измениться и он это видит. Взгляд скользит по инею на моей коже, за серебристую сетку, что проступает на ключицах, по горлу к глазам. Я замечаю в отражении в оконном стекле: один зрачок, тронутый инеем, стал почти бледным. На лице принца отражается не столько растерянность перед моей наготой, сколько осторожный трепет перед этим холодом, прорастающим изнутри наружу.

Неужели он впервые видит голодную эриду? Я не чувствую его эмоций, но клянусь, на его лице на миг мелькнуло что-то странное. Не просто внимание, не привычная сосредоточенность, а тёмная, тянущая смесь: пугающий ужас и… беспокойство. Он гасит это быстрее, чем я успеваю понять, было ли оно вообще, но этот короткий миг уже врезался в память. И теперь, глядя на него, я почти уверена — Каин не ожидал увидеть меня такой. Вижу, как его плечи чуть напрягаются, пальцы сжимаются на пряжке ремня. Он будто заставляет себя выпрямиться, собрать рассыпающиеся мысли обратно в привычный порядок.

— Почему ты не оделась? — спрашивает наконец.

— Я не стану носить человеческую одежду. Не буду надевать ваши тряпки.

Он подходит ближе, двигаясь неторопливо, будто каждое его движение проходит через слой внутренней дисциплины.

— Одевайся, эрида. Мне плевать, чьё на тебе будет тряпье. Но если ты ещё раз выйдешь ко мне в одном полотенце, я сниму его с тебя и пристегну к креслу. Голой.

Он делает ещё шаг, между нами остаётся всего пара ладоней. Наклоняется так близко, что дыхание касается виска.

— Думаешь, я не сломаю твоё упрямство здесь, на этих досках?

Я выдерживаю паузу, смотрю ему в глаза. Медленно, с тем же вызовом, который никто ещё не смог у меня отобрать, стягиваю полотенце с груди, позволяю ткани скользнуть по телу, упасть к ногам.

В комнате становится тише. Его дыхание, шум за стенами и даже стражник за спиной будто исчезают. Каин не двигается и не отступает. Его взгляд скользит по телу, не задерживаясь ни на чём, но я чувствую, что он видит всё, вплоть до мельчайшей трещины в серебристой корке.

— Прекрати, эрида. Одевайся. — Голос Каина становится резче, но он не повышает его, просто сжимает губы, будто сдерживает что-то опасное.

Я не чувствую стыда. Никогда не понимала, зачем он нужен. Эта нагота — не столько вызов, чтобы дать понять принцу, что меня не страшат его угрозы, сколько проверка: пробьётся ли через его защиту хоть одна эмоция, хоть слабый отклик. Смотрю на него внимательно, не отвожу взгляда. Вижу, как он сжимается, как черты лица становятся резче, будто в этот момент ему приходится удерживать внутри что-то острое и неудобное.

— Я сказал, — повторяет он, — оденься. Сейчас же.

Я всё ещё не двигаюсь, давая себе несколько секунд, чтобы рассмотреть его реакцию. Холодная волна внутри медленно отступает, уступая место тому самому напряжённому ожиданию — вот-вот в нём что-то треснет. Но Каин держится. Только в голосе становится больше металла, в каждом слове слышится усилие не сорваться.

Молча, сохраняя равновесие, разворачиваюсь к стражнику. Тот, сжав плечи, протягивает сверток одежды. Беру рубаху — чёрную, как душа принца, натягиваю её через плечи. Руки не гнутся, пальцы с трудом справляются с пуговицами, но я заставляю себя двигаться, застегивая всё на себе, как будто заковываю себя в новую, навязанную оболочку. Дальше следуют штаны, сапоги, ремень.

Когда последний узел затянут, выпрямляюсь, отбрасываю мокрые волосы назад и встречаю взгляд принца. Я ищу в нём хоть что-то: удивление, разочарование, удовлетворение, но, как всегда, утыкаюсь в безмолвие. Его эмоции для меня закрыты.

Стражник коротко кивает на кресло. Ну конечно. Искупали, теперь можно и в «кроватку». Проклятое кресло. Я уже и не помню, когда в последний раз просто лежала, кажется, даже тело успело забыть это ощущение, когда можно раскинуться на чём-то мягком, почувствовать хоть слабую тяжесть, уходящую вниз. Здесь всегда только эти жесткие края, ремни, спинка, которую никак не примешь под себя.

Двигаюсь к креслу, не торопясь. Хочется хоть немного отсрочить момент, когда снова придётся стать частью этой конструкции. Краем глаза замечаю, как Каин следит за тем, как я медленно опускаюсь в кресло. Спина касается холодной обивки, пальцы привычно находят подлокотники, тело само подстраивается под ремни. Позволяю стражнику приковать меня. Металл царапает кожу, одежда тут же собирается складками под запястьями.

— Оставь нас, — бросает принц, когда тот заканчивает с последним креплением.

Стражник, будто только и ждал разрешения исчезнуть, торопливо выходит, прикрывая за собой дверь.

Я смотрю прямо на принца, не моргаю, позволяю себе короткую усмешку, в которой больше усталости, чем злости.

— Думаешь, если загнать меня под горячий душ, иней оттает? Можешь водить меня в ванну хоть каждый час. Это ничего не изменит. Тепло для меня, это не вода и не одежда. Я не согреюсь, пока не насыщусь, а чем я питаюсь, ты и так знаешь. Если ты не позволишь мне… накормить себя, то будешь наблюдать, как я замерзаю. Сначала медленно. Потом быстрее, пока не перестану видеть и дышать. И когда в этом кресле останется только ледяная оболочка, вот тогда ты и попробуешь выцарапать из меня слезу. Может, твой алхимик подскажет, как выдавить чудо из мёртвого тела.

Каин молчит слишком долго, чтобы это было просто равнодушие. В его взгляде ни толики волнения, ни попытки отвести глаза. Только задумчивость, от которой по спине ползёт раздражение. Он не торопится отвечать, несколько секунд держит паузу, словно решает вопрос не здесь, а где-то глубоко в себе.

Я не понимаю его. Он сам говорил, что не хочет моей смерти, зачем тогда держит меня на одной воде, будто надеется, что я питаюсь эмоциями из воздуха. Если бы все было так просто, наш род не оказался бы на грани вымирания. Эриды умеют улавливать эмоции, иногда даже без прикосновения, но это не питание, а только дразнящий запах. Как вдохнуть дым, не проглотив огня. Для настоящего насыщения необходим прямой контакт. Может, ему это и нужно: чтобы я мучилась, пока не стану совсем прозрачной, безвольной, безопасной. Или это способ заставить меня просить, просить вслух.

Он наконец выдыхает, чуть сдвигает брови:

— Объясни. Что тебе нужно на самом деле, чтобы вот это всё остановить? — Он чуть склоняет голову, взгляд цепляется за мой, молчит секунду, будто сам не верит, что задает такие вопросы.

Я всматриваюсь в него, пытаюсь понять, это новая игра или реальный вопрос. Каин и правда не знает? Неужели те, кого он пленял до меня, не питались или он просто никогда не смотрел на них? Бросал эрид, оставлял на волю Рогнара и больше не возвращался к ним?

— Мне нужен человек, — произношу медленно. — Настоящий, живой, в состоянии сильной эмоции. Я должна коснуться… шеи. Просто находиться рядом недостаточно. Я могу чувствовать, но не насыщаться. После этого… человек остаётся жив. Вот что тебе нужно знать.

Я вижу, как он вслушивается в каждое слово, будто старается уложить это внутри себя. Молчит ещё дольше, словно взвешивает риск, прокручивает варианты. Я ловлю движение его плеч — резкое, сдержанное. Никаких лишних эмоций на лице, только работающая мысль.

— Хорошо, — произносит наконец, — скоро ты получишь… пищу.

Я чуть наклоняю голову, усмешка на губах становится чуть шире, будто я оцениваю новую игру.

— Сам приведешь? Или накормишь меня своей ненавистью?

Он на секунду прищуривается, уголки губ едва приподнимаются в жёстком подобии улыбки.

— Поверь. Моей ненависти хватит, чтобы накормить целый отряд эридов. Но пока ты здесь — не рассчитывай даже на это. Получишь ровно столько, сколько нужно, чтобы не умереть. Не больше. После, всё продолжится, как было. Ты понимаешь меня, эрида?

— Я понимаю тебя, принц и знаю цену твоей заботы.

В его взгляде появляется та самая тень усталой злости, которая всегда следует за каждым нашим разговором. На этот раз он даже не старается скрыть её.

— Жди. Утром к тебе приведут пищу. Постарайся… — он бросает короткий взгляд на мои руки покрытые инеем, потом снова возвращается к моему лицу, — не замёрзнуть до этого.

Он выходит, закрывая за собой дверь чуть сильнее, чем требует ситуация, замок щёлкает глухо. Я не двигаюсь. Остаюсь в кресле, ощущая, как с каждым мгновением дыхание становится тише, а тело тяжелеет под навязанной одеждой. Все, что было раньше, сужается до одной точки: ждать, сколько прикажет принц, и брать ровно столько, сколько он даст.

И я жду.

Просыпаюсь резко, во круг темно. Несколько секунд не могу понять, что именно выдернуло меня из сна. Прислушиваюсь, отмечая каждую деталь. За стеной шумят, кто-то суетится. Звенят доспехи, сапоги быстро цокают по каменной дорожке, раздаётся сдержанная ругань и короткие приказы, иногда кто-то смеётся — смех резкий, нервный, совсем не к месту.

— Горит, слышишь? Прямо у пристани, — голос за стеной сиплый, охрипший.

— Какой корабль? Не мог же сам вспыхнуть…

— Элморский. Корабль её высочества.

Слова проникают сквозь полусон — «горит», «Элморский корабль», «её высочества».

— Не иначе, терионцы. Так бы просто не загорелся, сам подумай.

— Молчи, идиот. За такие слова головы летят.

— Она уже знает? — тихо, почти испуганно.

— Принцесса? Думаешь, её не предупредили? Уже на ногах, скорее всего. Его Высочество с ней, сам видел — не спал всю ночь.

Элморский корабль. Пожар у самой пристани. Внутри вспыхивает короткая догадка: может, кто-то из наших все же пересек границу? Помнится, Ривен ещё на Совете предлагал сжечь корабли — «пусть собирают дерево, а мы спалим все дотла». Тогда Верховный оборвал его одним словом, но у Ривена хватило бы упорства ослушаться. Но я до сих пор не знаю, что с ним. После той ловушки, где его усыпили, всё оборвалось. Жив ли он? Или его уже давно нет и он теперь лежит в одной из ям у человеческих стен?

Я приподнимаюсь чуть на локте, цепи звякают о край кресла. Смысла дёргаться нет, движения по-прежнему стянуты ремнями, всё тело затекло за ночь. Снова прислушиваюсь к голосам за дверью:

— Слушай, если Элмор решит, что это наши подожгли? И никакого брака с принцем не будет, — он говорит негромко, почти шёпотом, будто сам не верит в то, что повторяет догадку. — Принцесса взбесится, Его Высочество на Совете будет рвать и метать. Ты понимаешь, что это значит?

Второй фыркает:

— Да кто на своей же земле подставляться станет? Нет, не наши. Если союз нужен, никто бы не рискнул прямо под носом у Его Высочества. Это не война, это провокация. Я думаю, что это королева Териона — Майриса устроила, чтобы не дать Элмору договориться с Веларроном.

Я не двигаюсь, слушаю разговор за стеной.

Значит, союз.

Внутри все собирается в единый узел: пожар на Элморском корабле, обсуждение провокации, страх перед срывом союза. В этих деталях нет ничего для меня личного, только последовательность фактов. Значит, Терион враждует с Веларроном, а союз с Элмором для них попытка перехватить преимущество. Принц собирается жениться на принцессе Наэль и для них это возможность получить поддержку в войне. Власть, договоры, обмен обещаниями, новые границы на карте. А между делом — хладоносец в цепях, на случай, если кому-то нужно будет доказательство, что принц способен держать на поводке даже то, чего остальные боятся. Или, если понадобится показательное чудо, ради которого я должна буду «сломаться» и заплакать в нужный момент.

Снаружи, гул нарастает: во дворе вдруг срывается чей-то крик, слышен топот сразу нескольких пар сапог.

— Там, у сарая! Не дай уйти!

Следом слышен лязг металлических кольчуг, сдавленное «Держи его!» Звук быстро удаляется, но напряжение остаётся висеть в воздухе. Во дворе явно кого-то ловят, то ли беглеца, то ли стражник просто пытается показать рвение. Несколько секунд слышен глухой гомон, потом всё затихает.

Я сижу в кресле, слушаю, как где-то снаружи кипит суета, а меня это не касается.