Иркутск встречал гостей густым гулом улиц – грохотом телег, стуком шагов и цоканьем копыт. Вдоль Ангары, еще окутанной предрассветным туманом, виднелись церкви, купола которых переливались на солнце. Матвей Карелин шел к дому генерал-губернатора. Его шаги, уверенные и быстрые, отражали его внутренний настрой. Несмотря на пережитое, он чувствовал, что все еще остается верен своему делу.

Величественное здание придавало встрече дополнительную торжественность, широкие лестницы вели к высоко поставленным дверям, которые открыл молодой адъютант.

Генерал-губернатор Моллериус, высокий мужчина с четко очерченными чертами лица, встретил Карелина в кабинете, обставленном тяжелой деревянной мебелью и украшенном картами и гербами. Его взгляд был внимателен, но дружелюбен, что вселяло надежду.

– Матвей Сергеевич, – начал Иван Петрович с легким поклоном, – я хотел бы лично поблагодарить вас за успешное завершение столь сложного дела. Вы справились несмотря на обвинения и интриги. Мы создавали вам помехи. Прошу принять мои извинения. – Он немного помолчал. – А теперь, прошу, расскажите о ходе расследования. Дело, безусловно, заслуживает подробного разбора.

Матвей поклонился, сдерживая неловкость от столь открытого признания.

– Благодарю вас, ваше превосходительство. Если позволите, изложу все по порядку, – сказал он, выпрямившись. – Все началось в Кяхте, с убийства неизвестного посланника Далай-ламы. У него было письмо, адресованное российскому императору. Это послание, как теперь ясно, украл Бушмаков, человек хитрый и, как выяснилось позже, находившийся на грани разорения, а потому крайне нуждавшийся в деньгах. Как он завладел письмом – мы, вероятно, уже не узнаем. Либо посланник был подкуплен, либо обворован. Также пока неясно, как на него вышел Солье. Скорее всего, он уже был к этому времени в Кяхте и скрывался у Като, считая, что тот работает на японскую разведку.

Карелин прошелся по комнате, пытаясь собрать в голове все детали.

– Но Бушмаков, поняв ценность письма, решил воспользоваться им для собственной выгоды. Он спрятал его в автомобиле князя Борезе и заменил сундук. Было ли письмо изначально в сундуке, неизвестно. Возможно, так Бушмаков хотел гарантировать себе безопасность. Что и подтвердилось после нападения Като.

Губернатор кивнул, показывая, что следит за ходом мысли Карелина.

– Като, как выяснилось, был шпионом немецкой разведки. Он узнал о письме из донесений и пытался захватить его, напав на караван Бушмакова. Я считаю, что и Солье участвовал в нападении. Однако письма не нашли, и Като был убит. Вероятно, он хотел сдать Солье, и тот действовал на опережение. Так же он поступил и с Бушмаковым, поскольку они так и не смогли договориться о цене. Бушмаков требовал много, а кроме того делал намеки на перепродажу документа заинтересованным лицам. Вряд ли это было правдой, но Солье поверил и убил купца. Даже несмотря на то что тогда мог только догадываться, где письмо.

Матвей остановился, чтобы выждать момент, затем продолжил.

– Позже Солье подкупил Шеккера, чтобы тот забрал письмо из сундука князя по дороге в Танхой. Но тут все пошло наперекосяк. Шеккер, возможно, решил передать письмо русским властям или немцам – мы этого никогда не узнаем. Но он сбежал с сундуком. Солье не мог рисковать. Он убил Шеккера, выдумав версию о самозащите.

Губернатор нахмурился, но не перебивал.

– А по дороге в Танхой, куда Солье отправился с князем, ведь Борезе остался единственной зацепкой, письмо выпало из связки и было случайно обнаружено мной. Что было дальше, вам известно.

Матвей сделал паузу.

– Это был сложный и опасный путь, ваше превосходительство. Но правда всегда побеждает.

Моллериус, казалось, остался доволен услышанным. Он откинулся в кресле, глядя на Карелина с выражением признательности.

– Благодарю вас, Матвей Сергеевич. Вы доказали свою преданность и честь. Мы позаботимся о том, чтобы ваше имя было очищено.

Жена генерал-губернатора, Анастасия Петровна, элегантная женщина средних лет, вошла в кабинет. Ее движения были грациозными, а голос, мягкий и теплый, сразу создавал ощущение уюта.

– Матвей Сергеевич, позвольте и мне поблагодарить вас, – начала она, подходя ближе. – Иван Петрович рассказывал мне о ваших заслугах. Вы проявили редкую доблесть.

Матвей поклонился, смущенный таким вниманием.

– Благодарю вас. Но я всего лишь исполнял свой долг.

Дама улыбнулась, затем взглянула на мужа и села в кресло напротив Матвея.

– Я слышала, что в этом деле была замешана наша племянница, Аглая Тимофеевна.

Матвей кивнул, стараясь не выдавать лишних эмоций.

– Да, мадам. Аглая Тимофеевна оказалась в центре событий. Не могу не признать, что ее участие оказалось полезным.

Анастасия Петровна приподняла бровь, ее улыбка стала тоньше.

– Полезным? – повторила она с легким сомнением в голосе. – Возможно, вам виднее, Матвей Сергеевич. Но, боюсь, она сама так не считает. Аглая очень расстроена. Мы все наслышаны о том, что она успела натворить. Теперь она в своей комнате, уверяет, что больна, и отказывается кого-либо видеть.

Матвей нахмурился. Аглая, которую он знал как дерзкую упрямицу, не тот человек, кто с легкостью пасует перед трудностями. Однако поведение девушки на постоялом дворе и в поездке показывало, что внутри нее происходила внутренняя борьба.

– Простите за вопрос, но она в безопасности? – тихо спросил он.

Жена Моллериуса вздохнула и откинулась на спинку кресла.

– В безопасности, конечно. Но ее душа, похоже, страдает. Может быть, это путешествие оказалось слишком тяжелым для нее.

Моллериус поднялся из-за стола, сделав жест рукой, словно ставя последнюю точку в разговоре.

– Матвей Сергеевич, – начал он, – вы заслужили благодарность не только от меня, но и от всей империи. Я распорядился, чтобы вы лично доставили письмо Его Императорскому Величеству в Петербург. Это слишком важно, чтобы доверить кому-то другому.

– Благодарю вас за доверие, ваше превосходительство.

Моллериус улыбнулся.

– Не доверять вам было бы ошибкой. Кстати, а о чем же говорится в письме?

– Не могу знать, ваше превосходительство. Письмо запечатано. Но, учитывая такую охоту за ним, могу предположить, что это прошение Далай-ламы о присоединении Тибета к Российской империи.

Матвей попрощался с генерал-губернатором и его супругой, поблагодарил их за прием и направился к выходу. Богатый дом с множеством коридоров и зал показался ему бесконечным лабиринтом. Он свернул в один из проходов, но, кажется, снова оказался не там, где нужно. Его шаги замедлились, и он огляделся.

И вдруг, словно из тени, из-за угла появилась Аглая. Ее лицо было бледным, но решительным. Она взяла Матвея за руку и потянула за собой.

– Аглая Тимофеевна? Что вы здесь… – начал он, но она приложила палец к его губам.

– Молчи, Матвей. Просто молчи, – прошептала она.

И прежде чем он успел что-либо сказать, она поднялась на цыпочки и поцеловала его. Это было внезапно, но совсем не похоже на ее обычную дерзость. Ее губы были теплыми.

Когда она отстранилась, ее глаза блестели.

– Спасибо тебе. За все. За то, что спас меня. В очередной раз.

Матвей хотел что-то ответить, но Аглая взяла его за руку и сжала ее, прежде чем быстро отступить.

– Прощай, Матвей. Я не могу остаться здесь. Я сбегу. Не хочу жить под надзором теток.

Она повернулась и сделала шаг назад в тень коридора, но задержалась.

– Может быть, мы еще встретимся.

Прежде чем он успел ее остановить, Аглая исчезла, оставив его одного. И это была уже прежняя Аглая. Непредсказуемая, необузданная. И он не мог ее удержать.

* * *

Петербург встретил Матвея промозглым ветром и серыми, залитыми дождем улицами. Сидя в экипаже, он ловил себя на мысли, что в каждом встречном силуэте ищет ее. Смех девицы, мелькнувшей за углом; стройная барышня, проходящая мимо. Все заставляло его вздрагивать, но каждый раз это была не она.

Попасть на прием к императору оказалось невозможно. Вместо этого Матвей получил направление в Министерство иностранных дел. Там он несколько дней сидел в приемных, выслушивая отговорки. Наконец его вызвали.

В кабинете заместителя министра Перелесского было душно. Сухощавый мужчина с хищным лицом, сидевший за широким столом, холодно оглядел Матвея. Тот аккуратно положил письмо на стол, объяснив, каким образом оно попало к нему.

– Благодарю вас, Матвей Сергеевич, – произнес хозяин кабинета, отодвигая документ в сторону. – Ваш вклад будет отмечен.

Матвей кивнул, собираясь уходить, но вдруг услышал вопрос:

– Карелин… Тот самый? Ваш отец участвовал в Памирских экспедициях, верно?

Матвей замер.

– Да, – ответил он, глядя в глаза чиновнику. – Это был он. И, если вы помните, его обвиняли в предательстве. Несправедливо. Он доказал обратное, хотя и ценой собственной жизни.

Покидая кабинет, он остановился у двери и обернулся. Генерал еще не успел отодвинуть письмо.

– Знаете, – начал он, – возможно, это повлияет на договоренности о разделении сфер влияния между Британией и Россией. По крайней мере, так думали те, кто охотился за этим письмом. Несколько разведок пытались его выкрасть.

Перелесский, все еще не отрывая взгляда от бумаг, кивнул. Его лицо не выдавало ни волнения, ни удивления.

– Мы разберемся, Матвей Сергеевич, – сказал он.

Матвей отдал честь и, повернувшись, вышел.

Заместитель министра остался сидеть в кабинете. Он задумчиво смотрел на письмо с печатью Далай-ламы. Потом медленно поднялся, подошел к камину и, не разжимая губ, произнес:

– Хорошая попытка.

Письмо вспыхнуло в огне, превращаясь в дым, который мгновенно исчез.

А Матвей шагал к вокзалу. Город провожал его суетой, сыростью, запахом угля, перемешанным с ароматом свежевыпеченного хлеба от ларьков. Шум толпы и стук колес создавали хаос, из которого Матвей пытался вырваться, лавируя среди спешащих прохожих.

На выходе он заметил газетного мальчишку, кричавшего громким голосом:

– Бал у императора! Князь Борезе, участник ралли «Пекин – Париж», в Петербурге! Последние известия!

Матвей, не раздумывая, взял газету и, развернув ее на ходу, пробежал взглядом первые полосы. Вот он, князь Борезе – фотография с балкона, ослепительная улыбка, костюм безупречного кроя. Под снимком мелким шрифтом шла заметка: «Итальянский гонщик, прибывший вчера в столицу, провел вечер на великосветском балу у императора. Говорят, князь Борезе, опережавший соперников почти на две недели, обсудил с императором впечатления от своего путешествия и поделился историями о дальних странах».

Карелин свернул газету, задумчиво провел по ее краю пальцем, прежде чем засунуть под мышку. Еще один взгляд на вокзал, на мерцающие в утреннем тумане рельсы – и он направился к вагону. Он прибыл в Петербург не ради бала, не ради аплодисментов или наград. Он привез письмо, за которое пролилась кровь и которое стало последней страницей в истории слишком многих жизней.

Перрон растянулся перед ним, как зеленое сукно бильярдного стола. Дворники, словно заботливые мастера, с метлами в руках тщательно убирая пыль и мелкий мусор, будто чистили сукно, готовя его к идеальной игре. На краю платформы рабочие аккуратно расставляли тележки для багажа, как шары перед новой партией. Проводники проверяли вагоны на предмет оставленных кем-то вещей, чтобы в этих лузах ничего не мешало новым игрокам.

Суета утихала, и перрон, словно тщательно подготовленный бильярдный стол, ждал новой игры, где каждый сделанный удар меняет судьбы тех, кто отправится в путь.