В отличие от меня, собиравшейся тихо злоупотребить дома, Ольгу потащило по ресторанам – с нашими-то финансами, причем на уличную кафешку она была не согласна, и, не внимая моим здравым доводам, направлялась вперед.

Ресторан, в который в итоге привела нас подруга, был из дорогих – и напитки, и кухня здесь считались одними из лучших в городе, да и живая музыка заслуженно пользовалась уважением общественности.

Сегодня выступала известная в узких кругах местная певичка – сладкоголосая восточная красавица с копной длинных черных волос и яркими миндалевидными глазами, поэтому зал, несмотря на присущие заведениям такого класса цены, был забит под завязку. Оставалось только гадать, что собирается заказать Ольга на наши полторы тысячи – чашку кофе и стакан минералки? Об этом я не преминула заметить ей возбужденным шепотом.

– Ничего, ничего, – успокаивала подруга, затащив меня в туалет и достав косметичку, – сейчас только фасад подправим – и в бой, на поиски тех, кто за нас будет платить, – проговорила она решительно.

– Оль, Оль, остановись, – ответила я, чихнув от пудры, которой та густо покрывала мое лицо, – ты ведь почти что замужем. А как же Стаська?

– А ты меня на путь истинный не наставляй, ишь, архангел Гавриил выискался. Со Стаськой я ещё вчера вечером поцапалась, и уж если на то пошло, хотел бы он моей верности, давно бы женился. Кроме того, может, я вовсе и не для себя стараюсь – мне, может, подружку незамужнюю пристроить надо. И вообще, после всего, что с нами случилось, нам просто необходимо снять стресс.

Успокоившись таким образом и нарисовав нам обеим новые лица, Ольга потащила меня в зал, оформленный дорого, но не крикливо, скорее стильно, так, что сразу было понятно – трудились здесь специалисты.

Устроившись за столиком, она тотчас же засияла как медный грош, распуская вокруг себя такие флюиды, что находящиеся поблизости мужчины стали заинтересованно оборачиваться в нашу сторону.

– Оль, прекрати, – зашипела я, оглядываясь по сторонам, – ведешь себя как девка портовая. Давай быстренько выпьем по рюмочке – и домой, – добавила я ещё тише, улыбнувшись подоспевшему официанту.

– Спасибо, – царственно кивнула Ольга, принимая из его рук меню. – Когда мы будем готовы, милейший, – вас позовём, – добавила она тоном Аллы Пугачевой, неожиданно попавшей в студенческую столовую, – и, до минимума понизив голос, проговорила, склонившись над плотными, украшенными вензелями страницами, – что у них тут самое дешевое, посмотри.

– Зелёный чай, – ответила я со вздохом.

– Так, – безапелляционно заявила подруга, захлопнув меню, – пить будем водку, – ни на что другое нам все равно не хватает.

– Просто водку? Без всякой закуски? – усмехнулась я. – Может тогда, для полноты эффекта, начнем хлестать её из горла? А что? Уж точно смилуется кто-нибудь и черствую корочку подаст. Оль, давай закажем чай или кофе, – внесла я конструктивное предложение, – посидим пол часика и тихонечко уйдём.

– Закуска, закуска… – бормотала Ольга, совершенно меня не слушая. Она озаботилась новой проблемой и вновь зашелестела страницами. – О! Нашла! – Победоносно заорала она, привлекая внимание, – есть будем картошку с селедкой! Здесь так и написано «закуска под водочку». А что? Эконом – вариант.

– Оригинально, – засмеялась я, уже не имея сил протестовать, – значит, пришли две дамы в ресторан и жрут водку с селедкой? Да кавалеры толпой сбегутся, просто поглазеть.

– Черт, ты права, – расстроилась подруга. – Думаешь, это сильно испортит наш образ? Как же тогда быть? Вот, вино…– ткнула она в меню своим красным ногтем и тут же вздохнула, – но на вино, даже самое дешевое нам не хватит. Блин, да где они взяли такие цены? Это же просто грабёж! Да мы за свои деньги в нашей кафешке неделю могли-бы питаться!

– Закажи себе бокал вина, если хочешь, я возьму кофе, выпьем и свалим отсюда…      Ольга уже почти готова была согласиться, но моим гениальным планам не суждено было сбыться. В этот момент к нам подошел толстенький, лысоватый джентльмен, с прилизанными гелем остатками волос на блестящей макушке, и, перебивая на полуслове, почтительно произнес:

– Дамы, позвольте отвлечь вас на полминутки. Я вижу, вы еще не успели сделать заказ. Вот мы с товарищем посовещались, – он кивнул на лучащегося радушием товарища, сидящего за соседним столом, – и решили пригласить вас, так скажем, на огонек. Ни к чему таким красавицам скучать в одиночестве. Если, конечно, вы никого не ждете, – он опасливо оглянулся на входную дверь.

Я собиралась ответить что-то в том смысле, что если мы вместе, то уже не одиноки, но успела перехватить предостерегающий Ольгин взгляд и вовремя прикусила язык. Она же, цветя, будто майская роза, медленно поднялась. Облокотившись на поданную толстячком руку и на ходу бормоча отговорки, которые никто не слушал, подруга позволила увести себя за чужой стол. Мне оставалось только присоединиться, тихонько ругаясь себе под нос.

Спутник лысого, в отличие от своего друга – толстого суетливого коротышки, был худым и длинным, достаточно молодым ещё человеком, похожим на дядю Степу из мультика. Он был не таким противным как лысый, с его манерами молодящегося гимназиста, но все же тоже весьма неприятным типом. Особенно портило впечатление – не мне, Ольге, всегда пребывающей в активном поиске, – сверкающее на безымянном пальце обручальное кольцо. Заприметив его, подруга сосредоточилась на лысом, не реагируя на мои молчаливые, телепатические почти послания. Впрочем, при нашем скудном бюджете, ей не то что лысый, ей кинг-конг бы понравился. Подруга во что бы то не стало решила попробовать местную кухню, я бросить ее одну не могла, в общем, мы остались, и вечер потек своим чередом.

Мужчины, несомненно, на продолжение банкета рассчитывали, потому что проявляли чудеса галантности, явно поделив нас между собой. Толстому досталась Ольга, длинному – я, и они, соревнуясь друг с другом в красноречии, старательно за нами ухаживали. Кольцо с руки парня мало-помалу перекочевало в карман, он заметно расслабился и принялся кидать на меня жаркие взгляды.

Ольга с лысым уже трижды ходили танцевать, что выглядело достаточно комично – мы с длинным украдкой над ними посмеивались. При своем росте, да ещё на каблуках, она была выше толстячка почти в полтора раза. Обняв, она нежно поглаживала его по лысине, а он, положив голову ей на плечо, лицом выражал полнейшее блаженство.

– А мы ведь, дамы, не просто так здесь пьем, – сообщил лысый хвастливо, – мы здесь из-за моего друга собрались, и, может быть, его главную жизненную удачу отмечаем!

– Женитьбу? – не удержалась я.

– Да нет, при чем тут… – осёкся он, а длинный нахмурился – вот уже двадцать минут в его кармане надсадно вибрировал телефон. – Хочу сообщить вам, что наш Толик – поэт, заявил толстяк таким тоном, будто сообщал нам, что он – президент Америки, – и только что, буквально несколько часов назад у него вышел свой сборник стихов! Я собираюсь написать об этом статью… Впрочем, не важно. Конечно, весь сборник – всего лишь тоненькая брошюрка, и тираж небольшой, но все же… лиха беда начало! Пушкина ведь тоже никто поначалу не признавал… Ну, или Есенина… Не помню. В общем, главное, что талант наш нашел выход в свет… Явили миру… Да, пожалуй, так и напишу. Короче, давайте выпьем за признание гения! – Закончил он вдохновенно.

За признание гения, конечно, выпили. Ольга тут же попросила поэта почитать что-нибудь из раннего, и он, смущаясь, почитал. Стишата, на мой вкус, были слабенькими, хотя не совсем бездарными, но с Есениным и, тем более, Пушкиным сравнивать их было большим кощунством.

В общем, я собиралась, допив вино и прихватив подругу, покинуть их теплую компанию, опасаясь как бы Ольга спьяну не наделала глупостей, оказавшись с лысым в одной постели.

Вдруг, громко хлопнув дверьми и оглушительно стуча каблуками, в ресторан влетела разгневанная женщина, и не минуты не сомневаясь, проследовала по направлению к нам.

Мужчины замерли. Анатолий, кажется, вообще вжался в стул, пытаясь слиться с обстановкой. Не повезло – его заметили. Женщина надвигалась неотвратимо, как цунами, с решительностью стихии расталкивая попадающихся на пути граждан.

– Что это? – испуганно прошептала Ольга.

– Жена, – безнадежно ответил толстяк вполголоса и уточнил, – Толькина, не моя. – Мог бы и не стараться – по лицу его товарища все и так было ясно. – Страшная женщина, просто Медуза Горгона, – ещё тише пояснил он, и быстро заговорил вдруг нашедшись: – Вот что, дамы, я журналист, пишу для «Карнавала», Толик иногда мне помогает, а вы будете мои героини, решившие дать материал для статьи. Будем придерживаться этой версии, глядишь, пронесет. Про сборник – молчок, печатал он его за свой счет.

Он успел закрыть рот за секунду до того, как разъяренная дама подлетела к нам, выпалив свою речь на одном дыхании, и, когда она остановилась, готовая закричать, вежливо поднялся, ласково пропев:

– О, Изольда, дорогая! Безумно рад тебя видеть!

– Да ну? – усомнилась Изольда, прищуриваясь. – Что-то я не заметила, что очень уж рад! А ты, дорогой, чего уставился? При появлении женщины у мужчин принято вставать!

Анатолий послушно вскочил, подвигая жене стул.

– Любимая… А ты как нас нашла? – глупо спросил он.

Мы с Ольгой переглянулись. Не с того начал. Идиот! Как нашла уже не важно, важно как тебе, незадачливый Казанова, из этого выпутаться без потерь. Тут бы сосредоточиться на «любимой», но нет, этот кретин всерьез интересуется как нелёгкая женушку привела в ресторан.

– А я, дорогой, тебя нюхом чую, – начала «любимая», разгоняясь. – Нюхом чую, когда ты, кобель поганый, покобелировать решишь. Глазки масляные, смотрю, горят, и колечко, глядите, снял! Или потерял опять? Вы, девушка, не обольщайтесь, – развернулась она ко мне, поскольку Ольга сидела в обнимку с лысым, что снимало с неё всяческие подозрения. Роль любовницы оставалась мне, – это уже четвертое за последний год! Или он наплел вам, что я при смерти, а? Это мы тоже могём! Ну, дорогой, колись, что на этот раз?! – и так как все потрясенно молчали, добавила, обернувшись ко мне. – Даже не рассчитывай, что он разведется, поняла? Таких мочалок у него сколько хошь было, всех пережила, и тебя, даст Бог, переживу!

– Да я и не претендую, заберите ваше сокровище, – ответила я резко, обидевшись на «мочалку».

– Ах, не претендуешь, – выдохнула женщина оскорбленно, – не претендуешь, тогда какого фига с мужиками чужими по кабакам ползаешь?!

– Милочка, держите себя в руках, а супружника своего драгоценного – на привязи, – не осталась в долгу я, и, придав лицу отсутствующее выражение, попыталась встать.

Не стоило этого делать, вздорную бабу я только разозлила. Схватив меня за плечи и пригвоздив к стулу, она пронзительно завизжала:

– Ах ты тварь! Я сейчас космы-то тебе твои крашеные повыдергиваю!

Впору было, словно в советской комедии, возразить: «Почему-же крашеные, это мой натуральный цвет!», но дама, кажется, всерьез вознамерилась привести свою угрозу в исполнение, волос было жаль, участвовать в этом фарсе не хотелось, было почему-то очень смешно и совсем не страшно, но я точно знала, что если сейчас засмеюсь, то волос лишусь вовсе, а вдобавок, скорее всего, ещё и заработаю синяк под глазом.

Откуда-то слева к нам заспешил метрдотель, Ольга торопливо засобиралась, повинуясь моему негласному приказу, а мужики закудахтали, как перепуганные курицы, оттаскивая от меня беснующуюся тётку.

Пользуясь случаем, я выскользнула из-за стола, намереваясь… не то что бы позорно бежать, а, скажем так, совершить стратегическое отступление, но была остановлена чьей-то грудью, в которую врезалась со всего размаха своей – пока ещё сохранившей волосы – головой.

– В чём дело, дорогая? – произнесла грудь, и подняв лицо, я обнаружила, что впечаталась прямиком в своего старого-доброго соседа – Лёньку, который, как ни в чем ни бывало, поправлял сбившийся от моего напора пиджак, одновременно притягивая меня к себе.

Изольда, завидев это, притормозила, хотя все ещё продолжала орать, но как-то чувствовалось, что шевелюру мне сегодня удастся сохранить в целости. Взглядом отослав подоспевшего метрдотеля, пряча в уголках губ улыбку и изо всех сил пытаясь усмирить танцующих в глазах чертиков, Лёнька склонился ко мне и поцеловал, совершенно не заботясь о том, какое впечатление производит на окружающих. Потом повернулся к примолкшей бабе и уверенно заявил:

– Какие-то проблемы? Почему вы кричите на мою невесту?

Напряжение спало. Кое-кто за соседними столиками зааплодировал, Ольга протяжно замычала не в силах оправиться от такой новости, а я засмеялась, поняв что произошло.

Невесть как оказавшийся поблизости сосед, увидев разыгравшийся спектакль и осознав проблему, решил из какой-то мужской солидарности, призывающей покрывать всех бабников и лгунов, вмешаться, спасая репутацию еле живого от пережитого, до сих пор ещё покачивающегося от ужаса Анатолия, а заодно и мою шевелюру – к слову, вполне натуральную!

Поцелуй, как ни странно, доставил мне несколько приятных мгновений, хотя был, несомненно, работой на публику, о чём я не на шутку задумалась, вполуха слушая торопливое объяснение лысого о причине нашего сегодняшнего собрания. Изольда поверила безоговорочно – не поверить ему было просто невозможно, тем более что рядом со мной стоял железный аргумент – Лёнька, которого, кстати, было на наспех сочиненные журналистские бредни не купить.

– О… А… Но… как же, – растерялась, поняв, что произошло, Изольда и рассыпалась в извинениях, тут уж в игру вступил опомнившийся Толик:

– А ты, дорогая, все шпионишь, все работать мне по-человечески не даёшь! – вещал он с истинно актерской патетикой, воздев к потолку руки и постепенно повышая голос.

– Ну хватит, – остановил Лёнька, которому все это быстро надоело, – присядем, пожалуй, – и первым уселся на отброшенный в суматохе стул.

Все тоже расселись, бестолково потоптавшись вокруг стола. Народ притих, ни у кого даже мысли не возникло встать и уйти, а Лёнька, уверенный в себе, точно наследный принц, улыбнувшись, предложил:

– Ну что, по маленькой, за знакомство?

И, не обращая внимания на реакцию мужчин – те вразнобой покивали – подозвал маявшегося неподалеку официанта. Подоспевший официант, склонившись, выслушал заказ, который, кстати, впечатлял. По всему было видно, проблем с финансами мой сосед не имел, что не ускользнуло от Ольгиного цепкого взгляда – подруга сразу вся подобралась, приосанилась и, напустив в глаза побольше туману, отодвинулась от своего толстячка. Внимания на всё это Лёнька не обратил, и, познакомившись с мужчинами, принялся увлеченно за мной ухаживать, мгновенно вжившись в роль счастливого жениха, и получая от всего происходящего истинное удовольствие. В глазах соседа продолжали плясать весёлые искорки.

– Пойдём танцевать, – попросил он голосом Антонио Бандераса, раздевая меня глазами.

– Да, конечно, – обрадовалась я, надеясь, что смущенно взиравшие на его брачные пляски мужики, отвлекутся, наконец, и займутся своими дамами. – Своим поведением ты дискредитируешь остальных мужчин! – весело упрекнула я, отойдя от столика.

– Так им и надо – гулять не будут, – отозвался он, смеясь.

– Уймись, в конце-концов! – не выдержала я, чувствуя, что в танце он прижимается всё теснее, а рука, лежавшая поначалу на талии, слегка спустилась – ты переигрываешь!

– Нет уж, милая, – выдохнул он мне в самое ухо, но руку, надо признать, убрал. Впрочем, отодвинуться не позволил. – Придется тебе это пережить! Терпи, раз уж решила с женатыми мужиками крутить. Холостых для тебя что ли не хватило? – Закончил он печально и скуксил такую мину, что я снова не выдержала и рассмеялась.

Певица продолжала распевать арабский мотив, хрипя и запинаясь на полуслове, выпитый алкоголь сделал свое дело – я постепенно расслабилась и заметила невзначай:

– Что-то артистка сегодня не в голосе. А говорили, хорошо поёт.

– Заринка? – усмехнулся Лёнька, поглаживая меня по спине, – да, ревнует, грешная, – ты внимания не обращай.

– Кого? – удивилась я. Он промолчал, а меня осенило, – Это что девушка твоя, Лёнь? – и, припав к его уху, уточнила, – или любовница? – таким тоном, точно вчера в нашей стране выпустили закон, запрещающий иметь любовниц.

– Да, дорогая, – сообщил он громогласно, останавливаясь у столика, – я тоже очень сильно тебя люблю! Но не сейчас же, это неприлично! Умерь свой пыл!

Я смущенно замолчала, поняв, что выгляжу в глазах присутствующих озабоченной идиоткой и, покраснев как рак, под уничтожающим взглядом Ольги, принялась с преувеличенным рвением поедать принесенный заказ.

Обслуживал, кстати, сам метрдотель, повязав поверх чёрного пиджака снежно-белый фартук, за его спиной маячил официант с подносом наперевес – расчесанный на прямой пробор юноша в таких же белоснежных, как у самого метра перчатках, и выглядело это все так, будто ресторан посетила внезапно воскресшая королева Елизавета.

– А вы, я вижу, здесь частый гость, – с завистью протянула Ольга, тщетно пытаясь привлечь внимание моего названного жениха. – Словно родного обихаживают.

– Я и есть родной, – ответил Лёнька.

Изображать из себя знойного мачо ему быстро надоело и он переключился на мужчин, с которыми неожиданно нашёл много общих тем. Изольда, расслабившись, оказалась интересной собеседницей – женщиной веселой, энергичной, слегка замотанной неверностью дражайшей половины. Ольга, напротив, в беседе не участвовала – все больше хмурилась и налегала на алкоголь. Вниманием приглянувшегося мужчины завладеть она так и не смогла, меня же почитала за коварную злыдню, скрывшую от неё не только подробности своей личной жизни, но и интересного мужика, которые, как известно, на вес золота.

Я снова засобиралась домой, когда со сцены спустилась пылающая праведным гневом Зарина, и, сверкая глазами, двинулась к нашему столу. Я тяжко вздохнула, осознав, что некоторой части своих волос сегодня все-же придется лишиться. Видно, судьба.

Она тем временем остановилась возле сидящего спиной Лёньки и, демонстрируя восточный темперамент, слегка визгливо спросила:

– Развлекаешься, дорогой? – в голосе сквозили отчаянные интонации, присущие, скорее, Изольде – та с пониманием вздохнула.

– Угу, – согласился он, потянувшись, и с улыбкой растягивая слова, произнес, – а вот тебе не худо бы поработать.

Певица, явно готовая разрыдаться, взмахнув волосами, отскочила от стола и, пробормотав какое-то ругательство по-арабски, скрылась за сценой. Я в упор посмотрела на соседа, но он в ответ одарил насмешливым и таким наглым взглядом, что я сочла за благо не вмешиваться. Испытывая настоятельную потребность передохнуть, я поднялась из-за стола и отправилась в туалет, Ольга увязалась за мной.

– Ну-ка, объяснись, подруга, – пьяно начала она, остановившись на полдороге, – значит, последняя девственница Америки-а? Кому ты, блин, впариваешь!?

– Оль, ты не поняла, – очень тихо начала я, но она, не слушая, перебила:

– Вот я идиотка! Всю эту лапшу хавала, а ты… Несчастненькая, значит! Как собака на сене – не себе, не людям!

– Оля, ты совсем пьяная! – потянула я её за руку, которую она, впрочем, тут же брезгливо вырвала.

Доводам разума подружка внять не хотела, объяснить ей, что Лёнька – всего лишь подвернувшийся под руку и прекрасно играющий свою роль сосед не представлялось возможным, поэтому я, вовремя вспомнившая, что лучшая защита – это нападение, обвинила её в неверности Стаське, получила в ответ определение: «Двуличная дрянь!» и, вдрызг разругавшись, вернулась за стол.

Ольга присоединилась позже, она много пила, выглядела отрешённой, поэтому меня удивило, когда она первая нашлась что ответить на вопрос опомнившейся Изольды:

– А что же у вас за история, которая должна послужить основой Васиной статьи?

Все с интересом уставились на нас с Ольгой. Требовалось что-то срочно придумать, и тут захмелевшая подруга сообщила:

– О, история! Сейчас расскажу! Дело в том, что перед вами сидит последняя девственница Америки! – её кровавый ноготь уперся мне в грудь, мужики вылупились так, точно у меня на лице борода выросла.

– Оля! – вмешалась я, но кто б послушал.

– Дело в том, что у Ирки, – заметив, что я недовольна своим искаженным именем, она мстительно повторила, – Ирки… никогда не было мужиков! – Лёнька сделал вид, что очень этим утверждением доволен, Василий насторожился, почуяв сенсацию, Изольда с Анатолием тоже слушали с интересом, а я, подозревая, что подругу сейчас прорвет, предостерегающе подняла руку и ляпнула:

– Про ментовку лучше расскажи, – имея в виду сегодняшнее происшествие с пепельницей и носками в отделении полиции. А что? Могла бы получиться неплохая история для еженедельного журнала. Веселая, в меру невероятная, а, главное, если изменить имена и фамилии действующих лиц, никого напрямую не касающаяся.

Остановить словесный понос подруги не удалось – не обращая внимания на мое остекленевшее лицо, она звучно выдохнула и затрещала:

– Конечно, с уверенностью утверждать не берусь, но, насколько мне известно, вы, Леонид – первый её мужчина за последние пятнадцать лет. – Видимо, Леонид, как и все остальные, произвёл в уме нехитрые математические подсчеты, в ходе которых выяснилось, что либо я уж очень хорошо сохранилась, либо половую жизнь начала необычайно рано, потому что на лице его отразилась заинтересованность, которая не шла ни в какое сравнение с любопытством старушки-сплетницы, появившимся у толстого журналиста Василия на физиономии.

– Оля, заткнись!– закричала я, но на меня никто даже не оглянулся – все с интересом внимали Ольге, которая, не останавливаясь, говорила:

– Понимаете, Ирину в возрасте двенадцати лет изнасиловали. Известный в 90-е Митинский маньяк, может вы слышали, – Василий торопливо закивал – ему по должности положено было слышать, а Лёнька нахмурился. Я же сидела, ни жива, ни мертва, не в силах пошевелиться. – Этому подонку дали всего пятнадцать лет, пятнадцать лет, представляете? А ведь он признался, что убил 14 девочек! Изнасиловал и убил, можете себе представить? Признался, а потом отказался от показаний, и ничего доказать не смогли, потому что само по себе признание в нашей стране доказательством не является; то есть является, конечно, но вместе с другими… Короче, я не очень в этом сильна… Да и признания-то, если честно, никакого не было, просто сказал следователю, без протокола, в частной беседе, а тот его расколоть не смог… Но все знали, что это он! Он такие вещи сказал, что просто сомнений не возникло! Но, короче, речь сейчас не о том… Этому педофилу дали пятнадцать лет – только за Ирку, потому что её-то он как раз не убил, в живых оставил! Почему – это другой вопрос, но факт остается фактом – Ирка его опознала и из-за этого его упекли! Вкатили на полную катушку, всё, что можно за изнасилование несовершеннолетней, но пожизненное – тогда уже мораторий действовал – пожизненное дать не смогли – не за что, убийства не доказали! Пятнадцать лет прошло, и, представляете? Ирка получает письмо от него, с угрозами! Я, мол, скоро приеду! Вот так! – победоносно объявила она, радуясь, что наконец смогла завладеть всеобщим вниманием, – Обиду, видать, затаил! А вы только послушайте что он вытворял, – снова начала она, понизив голос, и принялась с упоением повествовать. Накатила какая-то странная апатия, и я молча слушала, как Ольга рассказывает эту историю, щедро присыпая свою речь, выдуманными, совсем ненужными подробностями, и снова нахлынула на меня мерзкая, вонючая атмосфера сырого подвала, когда больно, когда жутко так, что, невозможно вздохнуть, да и зачем это – дышать…

Дышать я и впрямь не могла и норовила через секунду свалиться в обморок…

– Хватит! – резко оборвал Лёнька, перебив испуганно заткнувшуюся подругу. Дурнота понемногу стала отступать и к ней на смену пришли слёзы, предательски подкатившие к глазам. Сосед повернулся ко мне и, будто на самом деле был женихом, взял мое лицо в ладони. Заглянул в глаза и тихо, по-отечески спросил, – Малышка, это правда? – Прочитав ответ на лице, он отпустил его и, сокрушённо поведя плечами, взглянул на Ольгу, – Ну и зачем?

Уж этого я вынести не могла – все что угодно, только не жалость; вскочила с места и, взяв себя в руки, максимально спокойно прошла в туалет, стараясь не зарыдать у всех на виду. Там, вцепившись в раковину и уже не сдерживаясь, заревела в голос, насмерть перепугав стоящую рядом полную женщину.

Через секунду в санузел влетела протрезвевшая разом Ольга, осознавшая, что она натворила, кинулась ко мне с извинениями, и, получив по морде, тихо пристроилась в уголке. Дверь туалета, между тем, отворилась, и в неё вошел спокойный как танк Лёнька. Одним своим видом заткнув завизжавшую было полуодетую даму, он невозмутимо взял меня за руку и, потянув за собой, увел куда-то вглубь ресторана.

Не прекращая рыдать, я покорно пошла за ним, и проревела у него на плече минут двадцать, прежде чем он смог, преодолевая сопротивление, влить мне в глотку грамм пятьдесят коньяка. От крепости напитка внутри у меня все заполыхало, зато слёзы в секунду высохли, и я смогла осмотреться.

Оказалось, что сидим мы в каком-то кабинете, на просторном, тёмном, обтянутом дорогой кожей диване, то есть Лёнька на диване, а я, к своему стыду вынуждена признать, – у него на коленях, орошая слезами крепкую мужскую грудь. Испугавшись двусмысленности ситуации, я быстро слезла с него, пересев на стоявший неподалёку стул и завертела головой.

– Куда ты меня привел? – удивлённо спросила я, зашмыгав носом.

– В кабинет, – ответил он тихо.

– Чей кабинет? – похоже, нервный стресс самым негативным образом повлиял на умственные способности.

– Мой, – просто ответил он, и объяснилось его вольготное, хозяйское даже поведение в зале, и подобострастие метрдотеля.

– Круто, – выдохнула я, продолжая оглядывать обстановку.

Посмотреть было на что – обитый зелёным сукном письменный стол на гнутых ножках царил в комнате, повсюду возвышались стеллажи с книгами, в центре находился большой кожаный диван, на котором мы так мило сидели, а в углу – украшенный драгоценными изразцами камин, впрочем, сейчас потушенный. Интерьер напоминал почему-то роман о графе Монте-Кристо или ещё какую-нибудь подобную романтично-идиллическую сказку для барышень, и, глядя на все это, захотелось немедленно сменить свою короткую юбку на пышный, по тогдашней моде, кринолин.

Лёнька молча курил, сидя на диване, и неспешно меня разглядывал из-под полуопущенных ресниц, от его пробирающего до костей взгляда я совсем смешалась и сказала, преувеличенно бодро:

– Хорошо живёшь! – просто потому, что надо было что-то сказать.

– Не жалуюсь, – лениво ответил он, не двигаясь с места и не меня позы, а я смутилась, поймав себя на мысли, что впервые смотрю на человека противоположного пола как на мужчину – плечи, не затянутые тёмным сукном пиджака, который он уже успел скинуть, казались очень широкими, руки – большими, а сама его поза – как он смотрел, прищурившись, как курил, медленно поднося сигарету ко рту и не спеша выдыхая дым – невероятно сексуальной, удивительно завораживающей.

Он перехватил мой взгляд и, двигаясь медленно, по-кошачьи, подошел, не отводя глаз. Казалось, вот сейчас случиться что-то – он приблизится, может быть, поцелует, а я даже не знаю как реагировать – но нет, он лишь улыбнулся, будто разгадал мои мысли и негромко предложил:

– Ну что, малышка, поедем домой? – как будто у нас с ним был общий дом! Впрочем, он прав. Дом был действительно общий.

– Да-да, конечно, – пробормотала я, поднимаясь и стараясь выкинуть из головы все пришедшие в неё глупости.

Из ресторана мы выходили под ручку, словно парочка подгулявших клиентов, особенно дополнял это впечатление его пиджак, накинутый мне на плечи.

– «Большая медведица» – прочла я вывеску над заведением, и, взглянув на звёздное небо, спросила, – почему так назвал?

– Это долгая история, – произнёс он с улыбкой, а я настояла:

– Я не тороплюсь.

– Ладно, – сдался он. – Если коротко, один человек однажды сказал мне: «Каждый раз, когда посмотришь на небо и увидишь Большую медведицу, ты вспомнишь обо мне, где бы не находился». Так и произошло. В честь этого человека я и назвал ресторан.

– Человек… – усмехнулась я. – Женщина?

– Женщина, – согласился он и расхохотался. Странный.

– Наверное, красивая, – не выдержала я.

– Наверное, – снова подтвердил он, пристально меня разглядывая, – но в данном случае это совсем неважно.

– Почему? – удивилась я и добавила, – Не могу представить, чтоб рядом с тобой была дурнушка. Или ты ценишь женщин только за пытливый ум и бессмертную душу? – сама не знаю почему, разговор меня разозлил.

– Да нет, – после паузы ответил он, глядя очень внимательно. – Внешность важна. Только если я собираюсь с этой женщиной спать.

– А с той женщиной… – опешила я, – ты спать не собирался?

– Боже упаси! – Всплеснул он руками и глаза снова заполыхали весёлыми искорками, – это была моя мать.

Я совсем расстроилась из-за любопытства, которое вовсе не собиралась проявлять и в себя пришла, только усевшись на заднее сиденье его машины – большого хищного джипа, чем-то похожего на своего хозяина.

Доехали, как он и обещал, с ветерком – быстро и без приключений, а вот наше совместное прибытие к дому и шумная выгрузка из машины (чему немало поспособствовал орущий на всю округу, на своём собачьем языке, Дик), не остались незамеченными. Любопытствующие с интересом наблюдали за нами: тетка Рая – высунув длинный нос из-за занавески, Маринка – приоткрыв дверь.

– Все, – вздохнул сосед горестно, приплыли, – Теперь я, как честный человек, просто обязан буду на тебе жениться.

– Вот ещё, – фыркнула я весело, а он уточнил:

– Ничего не поделаешь. Хочешь-не хочешь, а завтра нас официально повенчают, сочинив три варианта слезливых историй любви. Ну как, встречаемся с паспортами у ЗАГСа? – повысив голос, спросил он в сторону соседской двери, за дверью что-то удивленно пискнуло, я сделала страшные глаза, понимая, чем мне грозит всё это, а он захохотал, открывая дверь. – Раз уж репутация все равно загублена, может, зайдешь? У меня есть отличный коньяк. Французский.

– Ты… ты…, – я злобно зашипела, собираясь высказать ему все на свете. И про то, что я не давала ему право распоряжаться своей репутацией, и про то, что некоторых в этом мире, в отличие от него, всё же интересует мнение общественности, и про то, что, уж если на то пошло, женщинам в нашей стране дано гораздо меньше прав в этом смысле – если мужчина ведет себя легкомысленно про него что говорят? Горделиво-радостное: мужи-и-ик! Или уж, на крайняк, не обидное: «кобель», а про женщин что? Правильно, в основном непечатное. Уже набрав полную грудь воздуха и уничтожающе на него посмотрев, я вдруг передумала – таким неподдельным весельем горели его глаза, и рассмеялась, – А, чёрт с ним, идем! Все равно они будут сплетничать – и попусту. Надо дать им повод! – словив его удивленно-смеющийся взгляд, я гордо прошествовала внутрь, мысленно обругав себя за последнюю фразу, которая могла быть воспринята двусмысленно.

На самом деле мне было просто страшно, очень страшно вернуться домой, в пустую квартиру, зная, что где-то поблизости рыщет этот ублюдок, что он в любую минуту может вернуться и превратить мою жизнь в ад. Прикидывая как бы половчее объяснить всё это открывшемуся с неожиданной стороны соседу, я прошла в комнату и прибалдела – светлые стены, тёмный потолок, диван из белой кожи – в обстановке видна была умелая рука дизайнера.

– Здорово у тебя, – похвалила я, – даже не скажешь, что квартиры у нас одинаковые, так много места. – Собственный, вполне приличный ремонт вмиг показался сереньким и убогим.

– Да, девочки постарались, – равнодушно кивнул Лёнька.

– Почему ты здесь живёшь? – набралась я наглости. – Обычно люди твоего достатка предпочитают новостройки или коттеджи. Там нет любопытствующих старушек и дворовых сплетниц-соглядатаев.

– А вы, девушка, с какой целью интересуетесь? – хитро прищурившись, пошутил он. – Случайно, не из налоговой? Так вот, знайте: только прекрасные глаза неприступных соседок удерживают меня здесь, другой причины не может быть.

– Надеюсь, ты имеешь в виду тетку Раю? – рассмеялась я, и он энергично закивал в ответ.

– Да, неразделенная любовь, крепкие, но, увы, безответные чувства. Боюсь, что наш брак с бабусей воспримут как мезальянс. – Я снова захохотала, а он протянул бокал и пояснил деловито: – Если серьёзно, мне просто удобно. Квартира досталась от бабушки, продавать не хочу – детские воспоминания и всё такое… – Хотя неприступные соседки с прекрасными глазами произвели впечатление, – добавил он, приближаясь.

– Повезло мне! – преувеличенно бодро воскликнула я, ёжась под его взглядом, – Такие женихи рядом! Жаль что… – и испуганно замолчала, погасив улыбку.

– Жаль что – что, малышка? – он уселся совсем рядом, наклонился, вгляделся в лицо, – Что твоя подруга сегодня сказала правду? Конечно, жаль, но – тут уж ничего не попишешь, что было, то было, с этим придётся смириться. Глупо портить себе жизнь, переживая о том, чего никогда уже не сможешь исправить.

Его речь была плавной, тягучей, без малейшего признака свойственной ему иронии, и я постепенно расслабилась, подумав, что все опасения на его счет были преждевременны и напрасны. Скользкая тема была закрыта, и мы, дурашливо перешучиваясь, распили примерно полбутылки. Он не приставал, рук не распускал и вообще вел себя образцово, поэтому для меня стало полнейшей неожиданностью обнаружить себя так близко к нему, что ближе некуда – его рука нежно поглаживает мою руку, он сидит вплотную – бедро к бедру, практически обнимая меня, и лёгкая, дружеская атмосфера вдруг накалилась, воздух, казалось, заискрил вокруг, а мужчина, минуту назад излучавший спокойствие и добродушие, стал незнакомым, опасным.

Он почувствовал перемену, и, уставившись на меня долгим, гипнотизирующим взглядом, медленно наклонился, обдавая запахом хорошего парфюма и коньяка. Я в упор посмотрела на него, и, не отдавая себе отчета зачем, почему я это делаю, скорее повинуясь какому-то внутреннему порыву, инстинкту, протянула руку и провела кончиками пальцев по твёрдой, шершавой от проклюнувшейся щетины, щеке.

Его реакция поразила – он воспламенился мгновенно, как фейерверк. Секунда – и вот он уже целует меня, крепко держа в кольце своих объятий, даря дикие, непередаваемые ощущения, и чувствуется, что внутри его клокочет вулкан, и всё дрожит от сильного, едва сдерживаемого возбуждения.

Его руки – ненасытные, дразнящие, умело блуждали по мне, вовлекая в бешено кружащийся, выносящий из головы последние здравые мысли водоворот. Тело послушно отзывалось на его ласки, словно принадлежало ему уже не один год, дыхание участилось, стало прерывистым.

Забравшись мне под блузку, он глухо, по-звериному зарычал, вызвав во мне первобытный восторг – вот уж никогда не думала, что смогу подарить кому-то и – да! да! – главное, получить, такие эмоции, такую бурю сумасшедших эмоций, такой клубок чувств, впечатлений, желаний!

– Малышка, – пробормотал он хрипло, – девочка моя…

В живот уперлось что-то твёрдое… и – чары развеялись. Я одеревенела, будто окаченная ведром ледяной воды. Возбуждение, ни с чем не сравнимое чувство полёта, нереальности происходящего, исчезло, уступив место гадливости и страху. В его словах – тембре, интонации, я уловила тот мерзкий, ненавистный голос, который тоже называл меня «девочка» и тоже упирался в живот…

Я, только что радостно откликавшаяся на его ласки, стала с тем же пылом отпихивать его от себя, на ходу выкрикивая:

– Стой! Хватит! Остановись! Лёня, ты меня слышишь? Перестань, или я закричу!

Он медленно поднял голову, морщась словно бы от сильной боли и вкрадчиво произнёс:

– Нет нужды угрожать мне, малышка. Ведь ты уже кричишь. – Потом резко встал, подошёл к окну, отодвинул штору, немного посмотрел, засунув руки в карманы. Было видно – он берет тайм-аут, чтобы успокоиться.

Испытывая дикое чувство вины, я попыталась оправдаться:

– Я не хотела… Просто всё это так неожиданно.

– Ты хотела. И ничего неожиданного во «всем этом» нет. – Проговорил он по-прежнему стоя ко мне спиной. – Я могу понять, что ты не можешь заниматься сексом после… Могу даже предположить, что лично я тебе неприятен… Но, милая, если это так, стоило ли до него доводить? Если бы ты сказала, если бы хоть на секундочку намекнула, что… Да разве б я стал? – В голосе звучала обида. Я молчала, опустив голову. Не могла же я рассказать ему про «девочку» и свой несчастный живот! – Он помолчал, а когда повернулся лицо его изменилось, стало жёстким, почти жестоким, – Цивилизованные люди предупреждают о своем нежелании заранее. Я, в отличие от твоего педофила, не животное, и вполне могу удержать себя в руках. Но нет же. Тебе, словно глупой малолетке, надо сначала завести мужика, а потом бросить. Это неприятно, милая. Очень неприятно.

Его слова – хлёсткие, спокойные жалили не хуже пчелы, и, чувствуя как загорелись щёки, я бросила в ответ:

– Педофил – не мой! Он общественный! Такой же твой, как и мой! Тем более, судя по твоему утверждению, у тебя большой опыт по части малолеток!

– Что? – округлил он глаза и тут же нашёлся, – Как же, опыт есть и немаленький! Обожаю по вечерам распивать спиртные напитки в компании истерических дурочек и служить жилеткой для обмазывания соплей! А ты, милая, запомни на будущее, если и впредь решишься кого-то динамить, – куда спокойнее произнес он, обдавая меня ледяным презрением, – следует соблюдать технику безопасности, и на роль идиота вроде меня, выбирать того, в ком ты абсолютно – то есть на сто процентов – уверена, что он сможет в последний, самый решающий момент остановиться, а то ведь кто знает, можно и во второй раз… нарваться.

– Не волнуйся, – криво усмехнулась я, вставая, – я виртуозно умею выбирать идиотов!

– Осторожнее, – негромко предупредил он, и взгляд его стал острым, колючим, – Терпение моё, на сегодня, уже закончено.

– И что ты сделаешь? – выкрикнула я в запале, краем сознания понимая, что играю с огнём. – Как и он, кинешься меня насиловать?

– Конечно, девочка моя, пару минут назад я успешно тебя насиловал, – голос его звучал глухо, почти спокойно, в глазах сквозила едва сдерживаемая ярость, – а ты усиленно сопротивлялась.

– Я не девочка, – уточнила я гробовым голосом, медленно отступая, – девочкой быть перестала в двенадцать лет, что тебе сегодня красочно живописали во всех подробностях.

– И ты, судя по всему, свято хранишь верность тому ублюдку, – ехидно заметил он, не торопясь прикуривая. В этих словах чувствовалась некая доля истины и оттого они ранили ещё больней.

– Идиот! – взвилась я, прибавила пару матерных выражений, повествующих о том, куда ему надо пойти, и, торопясь, словно кто-то пытался меня догнать, выбежала вон из квартиры. Он стоял, не пошевелившись.

Оказавшись на лестничной площадке и хлопнув дверью, я обнаружила, что стою на ней босая, в перекошенной, впопыхах застёгнутой блузке, без сумки, и, главное, лежащих в сумке ключей. Попасть домой не было никакой возможности, и, потоптавшись с минуту, я зарыдала от досады и злости и позвонила в его звонок.

– Уже соскучилась? – удивился он. – Заходи, будем мириться. – Взгляд его подобрел, он посторонился, пропуская меня к себе. – Не стоит так раскаиваться, – заметил он с улыбкой, поглядев на мои заплаканные глаза, – я тоже был не прав! Я, оттолкнув его, проскочила мимо, схватила сумку и, снова вернувшись на исходную, не церемонясь и рискуя потерять звание приличной девушки, выкрикнула в его адрес все нецензурные слова, которые только смогла вспомнить.

Он только посмеялся:

– Ну-ну. Заходи, когда поостынешь.

Проклиная его на чём свет стоит, я скрылась в своей квартире. Запал быстро прошёл, уступив место страху – обойдя всю квартиру, я повключала везде свет, потом решила, что так ещё хуже – уж теперь-то я точно как на ладони, и свет повыключала. В темноте стало совсем жутко. Мелькнула трусливая мысль, что можно вернуться к Лёньке, он предлагал, но я тут же её прогнала, как не выдерживающую никакой критики и пошла в душ – от меня всё ещё пахло его парфюмом. Стоя под напором воды, вспомнила, что во всех более-менее известных голливудских фильмах убийца обязательно нападает на своих жертв в душе, торопливо закончила водные процедуры, и, устав от беспорядочных метаний, приняла две таблетки снотворного, подумав на ходу, что снотворное и алкоголь – адская смесь, прихватила с собой молоток – для самообороны – и провалилась в тяжелый, беспокойный сон.