Я судорожно вздрогнула и резко открыла глаза. Мерзкий, тошнотворный запах все еще стоял в носу, так, словно я вновь оказалась в том подвале. На ходу включая везде свет, прошла на кухню, попила водички. Кошмар не отпускал, от воды стало еще муторнее, противнее, и, показалось, что большая скользкая жаба заворочалась у меня в желудке.

Так всегда было, когда мне снился этот проклятый сон – последние четырнадцать лет, если быть точной, пора бы уже и привыкнуть. Хорошо зная, что может помочь, я настежь открыла окно – прохладная августовская ночь медленно вползла в комнату и наваждение потихоньку прошло, я снова была у себя дома в чистенькой, свежеотремонтированной квартире, а вонючий сырой подвал исчез, остался где-то там, в подсознании.

Было холодно, но я мужественно стояла и мерзла перед открытым окном. По опыту знала: если не проснуться окончательно, то легко можно, закрыв глаза, снова вернуться в кошмар. А там так больно и страшно, что, кажется, уже не выбраться, и сил нет даже вздохнуть. Да и зачем это – дышать? Все уже решено, и отступление, как говаривал великий реформатор, подобно смерти.

Вдруг огромная кудлатая башка сунулась мне в руку, напугав до полусмерти.

– Дик, ты с ума сошел! Тебя запросто можно принять за чудовище! – воскликнула я, рассмеявшись, радуясь втайне, что собака отвлекла меня от скорбных мыслей.

Местный дворовой пес – Дик, выпрашивал еду. Я живу на первом этаже древнего, двухэтажного дома еще сталинской постройки, окна моего этажа располагаются совсем низко – в полуметре от земли и, при желании, Дик легко мог бы заскочить в квартиру, если бы не знал, что получит за это сильнейший нагоняй.

Меняя, при ремонте, старые рамы на пластиковые стеклопакеты, я не стала устанавливать решетки. Ну, в самом деле, что у меня красть серьезным ворам? Пару золотых колечек да телевизор с компьютером? Мелковато. А шпану всех мастей успешно отпугивал Дик, живший прямо под окнами.

Вид у собаки в самом деле был ужасный – огромный, лохматый кавказец с людоедской усмешкой на клыкастой морде. Но под большим, поросшим спутанной шерстью телом, таилось доброе сердце – Дик был любимчиком всего двора. Местные мамаши без опаски оставляли под его охраной коляску с младенцем, если требовалось, к примеру, заскочить в магазин, точно зная, что к ней никто близко не подойдет, пока сама мать этого не позволит. Он тысячу раз спасал от лютой смерти в зимнюю стужу окрестных алкашей, безошибочно разводя выпивох по домам, а однажды громким лаем перебудил всю округу – в подвале в ту ночь случилась утечка газа.

В общем, другом Дик был верным, и сейчас этот друг, нагло заглядывая мне в лицо голодными, абсолютно человеческими глазами, нахально выпрашивал что-нибудь вкусненького.

– На, жри, троглодит! – вздыхая, я отдала ему оставшиеся от ужина сосиски. – Что за взгляд – если бы сама тебя вечером не покормила, поверила бы, что ты вторую неделю голодаешь. – Дик облизнулся и, кажется, даже подмигнул мне в ответ. – Эх ты, зверюга…– Я снова потрепала его по башке и уже собиралась закрыть окно, но тут подъехала знакомая машина – сосед Лёнька возвращался откуда-то домой.

Дик тут же, радостно взвизгнув, кинулся к нему, и чуть не снеся здорового мужика с ног, стал прыгать, весело потявкивая. Почему-то только его, Лёньку, из всего двора Дик признавал за хозяина, только по отношению к нему проявлял щенячью радость и первобытный восторг, хотя тот его сосисками никогда не баловал, изредка покупая сухой корм.

– Успокойся ты, дикошарый! Дай хоть машину закрыть. – Тут его взгляд остановился на моём окне и, замерев на секунду, он широко улыбнулся: – Привет, красавица, чего не спишь?

– Тебя поджидаю, – улыбнулась я в ответ.

– Я доверчивый, начну ломиться, оглоблей не отмашешься, – засмеялся он, выразительно окинув взглядом мою фигуру.

Только тут я сообразила, что стою перед посторонним мужиком в полупрозрачной коротенькой маечке, и, ойкнув, отскочила за штору.

– Нечего было пялиться, – заметила я раздраженно, прикрывая окно.

Раздражалась я, в общем, напрасно – Лёнька мне нравился, неплохой парень, да и сосед отличный – за свой счет сделал ремонт в подъезде, обновил конуру для Дика, дорожку заасфальтировал. Денег у него было немало и он охотно делился ими со страждущими, особо не жмотясь, да и до дурацких приставаний не опускался, позволяя себе изредка лишь плосковатую шутку. Словом, не мужик – золото, жаль, что с некоторых пор мужчины меня не интересуют, как, впрочем, и женщины. Тяжко вздохнув, я вернулась в постель и заснула крепко, без сновидений.

На работу я, конечно же, опоздала. Проигнорировав почти осязаемое недовольство Тамары Ильиничны, прошла к своему столу и уселась за компьютер. Тут же подскочила растрепанная Ольга:

– О! А ты чего не накрашенная? Опять проспала?

– Опять, – созналась я виновато, – будильник выключила, решила ещё минутку полежать… Как всегда, короче. Пошли, кофе попьем.

Под уничтожающим взглядом коллеги, мы с Ольгой дружно встали и покинули кабинет, направляясь в закуток, где располагалось нечто похожее на кухню. Закуток этот был отгорожен дверями-купе, заказанными в мебельной компании, и, по сути, являлся большим шкафом, вмещающим в себя несколько полок, микроволновку, мини-холодильник, узкий столик и пару табуреток. Там мог с относительным комфортом разместиться один человек и совсем без комфорта – двое, стройных и не слишком привередливых, вроде нас с Ольгой. Пользуясь безграничным терпением начальства, мы с подружкой часто уединялись там и всласть сплетничали, попутно выпивая литры чая и поедая килограммы пирожных.

Я допила вторую чашку кофе и только тут заметила, что Ольга сегодня странно молчалива.

– Случилось чего? – спросила я недоуменно.

– Нет, нет, все нормально, – поспешно ответила подруга, просто так, мелочи…

– Со Стаськой что ли поссорилась?

– Поссорились – помиримся, – флегматично объявила Ольга, – я с ним уже восемь лет живу, из-за ерунды переживать не стану. Ты мне лучше вот что скажи, дорогая, на сколько лет того говнюка посадили, который тебя… это… в детстве…

– А что? – насторожилась я.

– Раз спрашиваю, значит надо. Ответь. На сколько?

– Пятнадцать лет. И что? Не хочешь ничего объяснить?

– Хочу. Сколько тебе сейчас, говоришь?

– Двадцать семь, – ответила я, холодея.

– То-то и оно, – вздохнула Ольга, как будто действительно не знала мой возраст. – Срок закончился у него или нет? Не узнавала?

– Оль, ты меня зачем сейчас пугаешь? Все давно забыто, быльем поросло. Да и потом, сколько у него таких как я, было? – завершила я жалобно.

– Не знаю, сколько было, но посадили из-за тебя, – напомнила подруга безжалостно, – в общем, на, читани, голуба моя, – Ольга протянула мне тонкий белый конверт. – И знай, вскрыла я чужое письмо исключительно по дурости, ну и из интереса, конечно. Вот, думаю, Иринка – коза, ей здесь записочки любовные пишут, а она молчит. Вот и полюбопытствовала.

Я взяла простой, без обратного адреса, конверт, на котором не было ничего, кроме моей фамилии и названия фирмы, да только головой покачала – он был аккуратно вскрыт. На обычном компьютерном листе напечатано только одна строчка: «Уже скоро, девочка. Я скоро вернусь. Жди».

Я замерла. Кровь мигом отхлынула от лица и в висящем напротив зеркале отразилась белая как снег физиономия с огромными глазами-плошками. Кислород закончился – я не могла ни выдохнуть, ни вздохнуть, беззвучно шевеля губами. Только где-то на заднем плане, словно фон в кинофильме слышался встревоженный подружкин голос:

– Ирин, ты чего? Эй! Иринка! Вот блин, попали. Где-то корвалол был… Эй, отомри уже, у меня нервы слабые.

– Нормально, – сипло отозвалась я.

– Блин, покурить бы надо. Пошли-ка на улицу.

– Ты же не куришь, – напомнила я безучастно, но Ольга только рукой махнула:

– Как без сигарет, когда такие дела творятся?

На ходу бросив Тамаре Ильиничне: «Мы на перекур!», Ольга потянула меня в ближайшую закусочную, где все страждущие покупали сигареты, за неимением поблизости крупных супермаркетов и табачных ларьков.

– Коньяка принесите, – попросила Ольга, купив сигареты – и лимончика сделайте, пожевать.

– С работы вылетим, – предостерегла я, – против алкоголя особо не протестуя, но подруга, по обыкновению, отмахнулась и закурила.

Принесли коньяк. Ольга, не мешкая, разлила его по бокалам, один из которых протянула мне. Выпили молча, не чокаясь.

– Будто за упокой, – констатировала я мрачно, подруга, вздрогнула и подавилась дымом:

– Тьфу ты, дура, накаркаешь. Ты подумай, может это от кого другого письмо? Почему сразу… Кто еще мог его написать?

– Кто-кто, конь в пальто. Это он, Оль, я уверена. Он, когда меня в тот подвал тащил, так называл – «девочка, девочка», и там, ну…, когда все делал тоже, все время «девочка». Я слово это терпеть теперь не могу. Да и не общаюсь я ни с кем, ты же знаешь.

– Вдруг это не тебе письмо! – выдала она фантастическое предположение.

– Да уж, с моей-то фамилией.

– Ладно, о работе и речи быть не может, – деловито возразила подруга, доставая телефон, – сейчас я своему однокласснику позвоню, он в ментовке работает. Поедешь, напишешь заявление.

– Какое заявление? Ты в своем уме? О чем заявлять? – повысила я голос. Коньяк подействовал волшебным образом, паника куда-то прошла, сменившись странным спокойствием, даже безразличием, и оставив после себя легкую головную боль, на которую я тут же пожаловалась.

– Это недогон! – резюмировала Ольга, после чего мы дружно приналегли на коньяк.

К чести подруги, следует заметить, что, в отличие от меня, она не просто вульгарно наливалась алкоголем, а ещё и развила бурную деятельность – позвонила начальнику и рассказала ему увлекательную, и даже захватывающую историю о том, по какой причине мы не сможем сегодня больше прийти на работу. Правда, на Ольгу коньяк тоже действовал, хоть и в меньшей степени, оттого, причину я, как не старалась, уловить не смогла – история вышла несколько путанной. Затем она назначила встречу какому-то Серёже, вызвала такси и споро меня в него запихала, засунув обеим в рот по мятной жвачке и на ходу инструктируя:

– Никто не должен догадаться, что мы пили! Да чего там выпили – ерунда, по сто грамм, можно сказать, для храбрости.

По моим подсчетам, выпили мы никак не меньше, чем полторы бутылки, сто граммов в которых содержаться никак не могло, и я, сморщившись, достала телефон. В телефоне имелся калькулятор, без которого подсчитать сколько было выпито коньяка не представлялось возможным. В душу закралось страшное подозрение – кто-то из нас двоих уже пьяный, и чтобы отогнать его, я вяло проговорила:

– Какой же всё-таки божественный это напиток – коньяк, принял и – бац, уже и не страшно, и жизнь потихоньку налаживается. Пожалуй, что я запросто могла бы стать алкоголичкой. Только представь, Оль, какая жизнь у них… неспешная. Жаль, что я не люблю горькое.

– Ирка, ты несешь чушь.

– Я не Ирка, – обиделась я и тут же пожаловалась, – вата какая-то в голове.

– Соберись, тряпка! – развеселилась подруга, которой коньяк только добавил бодрости. – Ты не забыла, тебе угрожает сексуальный маньяк?

Перехватив взгляд ошалевшего таксиста, я слабо проблеяла:

– Подружка шутит.

– Шучу. Чес. слово, – подтвердила она и принялась вполголоса наставлять меня что следует говорить всемогущему менту Серёже, который защитит нас от всех навалившихся бед.

Оказавшись возле местного отделения полиции и освободив уже не чаявшего отделаться от нас водителя, мы, пошатываясь, вошли внутрь и слегка протрезвели от навалившейся серой, казенной обстановки.

– Вам кого, девушки? – спросил совсем юный, худой и длинношеий дежурный, заулыбавшийся во весь рот.

– Мы к Сергею Константиновичу, – серьезно ответила Ольга, тихонько мне подмигнув. Это была её обычная реакция на любое, даже самое незначительное проявление мужского внимания.

Сергей Константинович оказался симпатичным тридцатилетним малым, невысоким, коренастым, обтрепанным до невозможности. Складывалось впечатление, что последние пару недель он забывал не только расчесываться и мыться, а даже есть – глаза у мента были голодные. Запах в кабинете только подтверждал возникшие догадки – пахло терпким мужским потом, давно не стираными носками и переполненной пепельницей.

Меня передернуло.

– Фу, Серёж, чего ж у тебя так воняет-то? – напрямую спросила, не обременённая излишней тактичностью, Ольга, проходя и открывая окно.

– Да вот, заботливой женской руки нет, – весело ответил он, совсем не смутившись. – Хочешь, возьми, освежителем побрызгай, – он кивнул на стоящий в углу тонкий голубой баллончик.

– «Морской бриз», – прочитала подруга. – Ну, уж нет! Если ко всей этой вонище добавить ещё и морской бриз, я не переживу, – поморщилась она брезгливо.

– Вот что, девочки, не будем задерживаться. Время – деньги. И того, и другого всегда недостает, так что не тяните – зачем пожаловали?

– Вот, навестить решили по старой дружбе, – неуклюже начала Ольга.

Сергей Константинович вполне отчетливо зевнул и принюхался – спиртным от нас, чего уж скрывать, попахивало. Поняв, что, если буду молчать, то рискую задержаться здесь до глубокой старости, или, что более вероятно, до того как окончится у бравого офицера терпение, я взяла дело в свои руки и сама принялась рассказывать о своих проблемах, поминутно повторяясь и от души проклиная вызванное алкоголем косноязычие.

– Так, дамы, если я правильно понял, – перебил Серёжа, досадливо хмурясь, – то вы испугались вот этого, – он потряс перед нами письмом, будто не анонимку с угрозами ему принесли, а детскую погремушку, заглянул в листок и с выражением продекламировал: «Уже скоро, девочка. Я скоро вернусь. Жди.» Где здесь угроза? Может это старый друг написал, или любовник? На основании чего прикажете проводить проверку?! Что я начальству своему скажу?

– Серёж, это не мог написать любовник, – попыталась я внести ясность, держась за голову. Голова болела так, что, казалось, скоро отвалиться, – нет у меня никаких друзей и любовников, и не было никогда.

– Где же вас так накидаться-то с утра угораздило? – сокрушенно вздохнул он и поднялся из-за стола.

– Он нам не верит! – осенило Ольгу, а я, чувствуя, что подругу понесло, быстро заговорила:

– Сергей Константинович, вы простите нас пожалуйста, – подруга попыталась что-то вставить, но, получив пинок по ноге, быстро смолкла. – Понимаете, собираясь к вам, мы решили принять по 50 граммов – для храбрости, и с количеством переборщили. – Мент, выразительно покивал, соглашаясь, но промолчал, а я, довольная, что моё выступление производит нужный эффект, торопливо продолжила, – Не могли бы вы выяснить, когда этот маньяк освободился, и где сейчас пребывает – ведь должно же это как-то фиксироваться. Пожалуйста, Сергей Константинович, помогите, я уверена, где-то в базе это должно быть, и вы наверняка не откажете, ведь вы такой большой, храбрый и справедливый – настоящий мужчина, – завершила я, слегка покраснев от неумелой лести.

Ольга, ошалев от моей речи, часто-часто закивала, уставившись на Серёжу.

Большой, храбрый и справедливый мужчина медленно встал из-за стола, горделиво выпрямился, и со значением произнес:

– Ладно уж, сидите здесь, курицы, попробую что-нибудь сделать.

– Ух ты, Ирка! Ну, даешь! – восхитилась подруга, как только Серёжа ушел. —Гоп, и тигры у ног её сели, гоп, и снова в глаза ей глядя-я-я-т,– запела она пьяно. – Теперь можно расслабиться, можешь мне поверить, уж я Серёжку ещё со школы знаю. Если взялся он за дело, значит, дело прогорело… ну, в смысле, выгорело, не дрейфь! В общем, волноваться не о чем, – добавила она, помолчав.

Серёжа не возвращался примерно час, защищать нас тоже никто не торопился, и мы с подругой, вконец измучившись ожиданием, а так же, медленно, но неотвратимо подступающим похмельем, принялись шарить у него в столе и тумбочках в поисках чего-нибудь съестного и способного утолить жажду.

Добычей нашей стала пачка растворимой коричневой бурды с громким названием кофе, просроченное, засохшее до состояния сапожной подметки печенье, и горка грязных носков в нижнем ящике стола, стыдливо прикрывшая переполненную окурками пепельницу – источники кабинетной вони.

Запах в помещении не могли перебить даже открытое окно и примененный от безысходности освежитель воздуха, поэтому Ольга приняла радикальное решение – выкинула источающие миазмы предметы в форточку, – в комнате сразу же посвежело. К тому моменту, когда к нам присоединился взмыленный и запыхавшийся от бега по коридорам власти Серёжа, подруга пребывала в самом благостном расположении духа.

– О, Сергунь! – пропела она, раскрыв объятия, – ты чувствуешь, у тебя здесь уже совсем не воняет носками, мы их выбросили…

– Да, зато перегаром прет нещадно, – перебил злой мент, пытаясь отлепить от себя повисшую на плечах Ольгу.

Вдруг дверь кабинета, рядом с которой мы все имели несчастье стоять, широко, я бы даже сказала, по-хозяйски распахнулась, чуть не задев меня по носу, и в помещение, пуская пар из ноздрей и выбивая копытом искры, вошло оно. Начальство.

Начальство имело налитые кровью глаза и полковничьи погоны на плечах. Все присутствующие стали ниже ростом. Ольга, ойкнув, отпустила Серёжу, и, не удержавшись на каблуках, полетела на пол, выдав на ходу трехэтажную сентенцию по этому поводу. Я отступила к стене и оглянулась в поисках сумки, сообразив, что она все равно пригодиться – либо бежать, либо обороняться. Серёжа потрясенно молчал, и, судя по лицу, мечтал оказаться подальше отсюда, желательно, за тридевять земель.

– Сергей Константинович, – начало начальство свистящим шепотом, и имя бедного мента отчего-то прозвучало ругательством, – потрудитесь объяснить, б..ть, какого хрена, б..ть, на меня из окна вашего кабинета, б..ть, выпадают носки?! Грязные вонючие носки! Б..ть! А сверху вы ещё и мою голову пеплом посыпаете! – уже не пытаясь сдерживаться, орал полковник, зверея на глазах и громко топая ногами, отчего от его лысины отлепился окурок и мягко спланировал на лежащую на полу Ольгу. Та брезгливо стряхнула его, поведя плечом.

Только тут я заметила, что землисто-серый цвет лица полковника вовсе не является следствием его плохого здоровья или, не приведи Господь, неудачного макияжа, – и тоненько захихикала. Ничего не поделаешь, сдали нервы, не выдержав всех свалившихся на них в этот день потрясений.

– Молчать! – взъярился полковник, до глубины души оскорбленный моей реакцией, и снова развернулся к Серёже. – А что у вас в кабинете делают две пьяные дуры, висящие у вас на шее и… и…, – он смолк, видимо от возмущения утратив и без того скудный словарный запас, и продолжил почти спокойно, – вам что, работать…, что, вообще жить надоело?

– Семен Петрович, – вы простите, вы, пожалуйста, извините, – зачастил Серёжа, стряхивая с чужого кителя пепел, да тут и там прилепившиеся окурки, – я… я… не знал, не думал даже, что эти идиотки, эти клинические кретинки догадаются… вытряхнут пепельницу…

– Да почему вы вообще пустили их в кабинет? – вскричал полковник, стремительно раздражаясь.

И тут Ольга, поднявшись, попыталась спасти положение:

– Уважаемый Петр Семенович, – дядька нахмурился, – ну… э-э-э, товарищ капитан, – глаза мужика заметали искры, – понимаете, тут такое дело, – несло ничего не замечающую подругу, – мы ваши клиенты! В смысле, как их, потерпевшие, вот! И очень сильно потерпевшие, прошу заметить! Он, ну… маньяк…, нас изнасиловал. Вернее не нас, а ее, – тут Ольга ткнула в меня пальцем, но покачнулась на каблуках, отчего палец с длинным, кроваво-красным, остро подпиленным ногтем угодил не в меня, а прямиком в грудь стоящего поблизости Серёжи.

– Так вы их еще и изнасиловали?! – строго спросил ненароком пониженный в звании и переименованный Семен Петрович, взглянув на Сергея, но где-то в глубине мудрых мужицких глаз явственно завозилась смешинка.

– В-о-о-о-н! В-о-о-о-н! – дико заорал мент, побагровев и бешено замахав руками. – Пошли вон отсюда, идиотки проклятые! – и я всерьез испугалась, что Серёжу вот-вот хватит удар.

Мы с Ольгой тут же, будто сговорились, похватали свои сумки и выскочили в коридор, не притормаживая ни на секунду, понеслись куда-то, и, только отбежав от здания полиции квартала на три, остановились и принялись дико хохотать, забыв отдышаться.

– Да уж, нечего сказать, сходили заявленьице написать, – завывала Ольга, размазывая по лицу косметику и катившиеся от смеха слёзы. – А так-то, ведь, Серёжка, парень, в сущности, неплохой, надо ж было так ему наговнить!

– Так-то парень неплохой, только ссытся и глухой! – не отставала я, держась за живот и истерически припадая на ногу, – Ты права – 33 несчастья – мое второе имя, такое только с нами могло случиться! Что же теперь делать-то будем, Оль?! Ведь если этот маньяк и вправду появится, Серёжка только рад будет на моей могилке сплясать!

– Тфу, ты, дура, накаркаешь, – привычно отозвалась Ольга, наконец успокоившись, – Да, день прошел не зря – мы успели уволить парня с работы, вконец испортить отношения с Тамарой Ильиничной, с маньяком ничего не решили и чуть не угодили в обезьянник. Предлагаю напиться по этому поводу, – закончила она неожиданно.

– Напиться, так напиться, – безразлично пожала я плечами, снова впадая в странную апатию, – только денег у меня в кошельке всего тысяча – особо не разгуляешься.

– Ничего, у тебя тысяча, да у меня две, а там глядишь и найдем тех, кто за нас заплатит, – беспечно ответила подружка, и подхватив меня под руку, весело зашагала в сторону центра.