Блажен тот, кто ничего не ждёт, ибо его никогда не постигнет разочарование.

Бенджамин Франклин

Я застываю на месте, разрываемая противоречивыми эмоциями. С одной стороны, меня совершенно не гложет чувство вины перед матерью-настоятельницей. Я уверена – дневники принадлежат мне, как когда-то Катрин. Стечение обстоятельств привело их в монастырь, но этого мало для того, чтобы монастырь присвоил их. С другой же, мне неловко перед Матильдой за то, что она стала свидетельницей этой неприятной беседы. Она уже много недель волнуется за меня, и визит монахини лишь ещё больше разбередит её чувства.

– Да что вы такое говорите? – Тётя скрещивает руки на груди, как бы защищаясь от обвинений, в которые не может поверить. – Стейси бы никогда ничего не украла. Это какая-то ошибка, правда, девочка?

Она переводит взгляд с незваной гостьи на меня, надеясь увидеть в выражении моего лица подтверждение своим словам, но вдруг резко отшатывается.

– Стейси… Неужели ты?.. Неужели это правда? – недоверие в ее голосе сменяется явным разочарованием. – Почему?

Я подхожу к кухонному островку, наливаю себе чашку черного кофе, и только после того, как делаю глоток, отвечаю. Моя речь обращена больше к матери-настоятельнице, нежели к Матильде.

– Ничего чужого я не брала. Лишь вернула то, что и так принадлежит мне. – Я уверенно встречаю взгляд монахини и вздергиваю подбородок.

Мне нечего стыдиться. Да, я поступила рискованно, нарушила парочку законов, но моя совесть чиста. Именно в этом я убеждаю себя, наблюдая за переменчивой реакций матери-настоятельницы, которая недовольно хмыкает, а затем достаёт из черного, потрепанного портфеля, расположившегося у нее на коленях, листок бумаги. Она протягивает его мне с жутко самодовольным видом, и меня пробирает мелкая дрожь.

– На, прочти-ка, а потом поговорим. – Я всё ещё смотрю на листок, но не решаюсь взять его в руки. – Бери, бери! Чего тянешь? Или боишься последствий?

Она делает глубокий вздох, после чего продолжает.

– Понимаешь ли, Стейси, у меня никогда не было задачи испортить тебе жизнь. Не собираюсь делать этого и сейчас. Тебе может казаться, что все вокруг являются участниками заговора против тебя, или скорее господина Де Лабома, но ты глубоко ошибаешься. Возьми документ, прочти, что там сказано… а потом верни, пожалуйста, тетради.

Поколебавшись еще несколько секунд, я все же выхватываю листок из её сухой, морщинистой руки. Быстро пробегаю глазами текст, осознавая, что с каждой новой строчкой моё сердце бьется чаще, и наконец дохожу до абзаца, который всё объясняет.

"Сиим завещаю всё, что имею, включая медальон и дневники, доставшиеся мне от матери, монастырю"…

Марсели Монвуазен, подпись

– Это?.. – я не заканчиваю фразу.

– Завещание дочери Катрин – воспитанницы нашего сестринства. Она самолично завещала тетради монастырю. Поэтому по закону они тебе не принадлежат. – Она забирает у меня листок и кладет его обратно в портфель. – Ты, конечно же, можешь попытаться оспорить право наследования, но сдаётся мне, цель, с которой ты одолжила дневники, уже достигнута. Поэтому, будь добра, принеси их мне, и я больше тебя не побеспокою.

– Но цель не достигнута, – с горечью произношу я. – Я не нашла то, чего искала.

– Стейси, – тетя неожиданно вмешивается в разговор, – просто отдай дневники матери-настоятельнице, пока она проявляет к нам великодушие и не заявляет в полицию. Мы обе знаем, что ты не отыщешь в этих записях ничего нового.

Я смотрю на неё и замечаю, что обычное волнение в ее взгляде сменяется чем-то другим, еще более неприятным, терпким. Тем, что заставляет желудок сжиматься, – осуждением и разочарованием.

Не способная больше выдержать ни минуты позора, выхожу из кухни и направляюсь в свою комнату. Помню, однажды, классе в седьмом, я не сделала домашнее задание по французскому, и, как это обычно бывает, именно в этот день меня вызвали отвечать перед всем классом. Я вышла к доске, двадцать пар глаз уставились в мою сторону, ожидая ответа, но я просто стояла и молчала. Я замерла. Не могла пошевелиться или что-то сказать. Губы меня не слушались. Ладони потели. Ноги как будто приросли к полу. Преподавательница что-то говорила, но я не слышала её. Спустя несколько минут, наконец-то выйдя из ступора, я выбежала из класса. Следующие полчаса я провела в туалете для девочек, избавляясь от завтрака, заботливо приготовленного мне мамой. С тех пор не было ни одного случая, чтобы я появилась на уроке, не выучив домашнего задания.

Однако сегодня, в этот самый момент, медленно поднимаясь по лестнице, я впервые с того случая чувствую себя уязвимой, неподготовленной, растерянной. Прошло уже больше десяти лет, а я всё та же маленькая девочка, совершившая ошибку, а затем пойманная с поличным. Только мне уже не тринадцать. Подобные ошибки больше не прощаются легко. Их нельзя списать на неопытность, юность или ветер в голове.

Я достаю дневники из под подушки, последний раз провожу пальцами по истрепашейся обложке, и мысленно прощаюсь с ними. Смиряюсь с этой потерей, какой бы незначительной она не казалась на первый взгляд.

***

Когда я возвращаюсь на кухню, мать-настоятельница сидит на прежнем месте, допивая свой кофе.

– Полагаю, это ваше, – бережно протягиваю ей тетради, и она ловким движением перехватывает их, а затем отправляет в свой бездонный портфель, куда ранее положила завещание.

– Что ж, – монахиня встает со стула и стряхивает с сутаны невидимые крошки. – Благодарю за гостеприимство, Матильда!

Тетя сидит за столом, уронив голову на руки, и лишь кивает в ответ.

– Стейси, не проводишь меня?

– Провожу, – отвечаю я с большой неохотой.

Все, произошедшее этим утром, начинает казаться мне плохо поставленным малобюджетным спектаклем. Каждый исполнял свою роль, но выходило как-то наигранно. Реплики звучали сухо, и в то же время утрированно. Истинные эмоции были скрыты глубоко внутри каждого, а на поверхность вылезали совсем другие. Те, что казалось, мы должны были испытывать в моменте. Но они были лишь ширмой. Никто из нас не сказал то, что хотел.

Мы уже стоим у выхода, когда я все же решаюсь задать свой вопрос.

– Вы правда верите в это? Что нет другого выхода? Что мне не стоит пытаться?

Монахиня застывает на мгновение, понимая, о чем именно я спрашиваю, но не зная, как правильно ответить.

– Я не солгала тебе ни разу за то время, что мы знакомы. Я правда считаю, что ты сможешь совершить благое дело, если отбросишь эгоизм и позволишь Дэниэлю уйти на покой. Думаешь существование на Земле, в том мире, который есть сейчас, будет для него благословением? Это не его время, Стейси. Не его жизнь. Не его судьба. – Она глубоко вздыхает. – Однако, я не собираюсь на тебя давить. Это твое решение. Но если сердце в данном случае будет тебе не самым лучшим советчиком, то попробуй найти опору в доводах своего разума.

Она лишь кивает на прощание, не удосужившись дождаться моего ответа, и покидает поместье. Еще несколько минут я стою на крыльце, наблюдая за тем, как удаляется ее такси. Только, когда машина скрывается за поворотом, я возвращаюсь в дом, готовая к ещё одному разговору.

Матильда сидит на кухне, прикрывая лицо ладонями и что-то бормочет.

– …прости меня, грешную, прости, что не уберегла, не отвадила…

– Тетя? – Я дотрагиваюсь до ее плеча, и она вздрагивает от моего прикосновения. В глазах Матильды стоят слезы.

– Ты… – из ее груди раздается всхлип. – Ты перешла все границы.

– Я бы так не сказала, – уклоняюсь от прямого ответа. – Просто мне нужно было узнать правду. Всю. Без прикрас. Без тайн. Без вранья.

– Получилось?

– Ничего у меня не получилось, – разочарованно говорю я, присаживаясь рядом с ней. – Он… Даниэль дал мне месяц на поиски. Осталось всего девять дней. Я же пообещала ему, что сожгу картину, как только истечет этот срок. Так что можешь радоваться, всё скоро будет закончено…

Взгляд тети смягчается.

– Нет, Стейси, меня это не радует… – она шмыгает носом. – Я думала, что это будет так просто. Что ты приедешь, постепенно узнаешь про картину, Елену, проклятье, и сделаешь, что необходимо. Только вот… я пропустила ту часть, в которой ты должна отдать душу дьяволу для того, чтобы проклятье было снято. И никогда себя за это не прощу.

Мне ничего не остается, как обнять Матильду. Я устала бороться уже давным давно.

– Не надо обо мне беспокоиться, тетя, – мой голос скорее напоминает шепот. – Я подбита, но еще не сломлена. Мне жаль, что всё это коснулось и тебя, правда.

– Ох, девочка…

Мы несколько минут проводим в молчании, разделяя на двоих горечь разочарования и тяжесть того, что только надвигается. Я отстраняюсь первая.

– Мне пора идти.

– Куда ты? – взволнованно спрашивает Матильда, и я не вижу никакого смысла скрывать правду.

– К нему, – нет нужды объяснять, к кому именно. Она всё понимает без слов.

***

Я не нахожу Дэниэля в кабинете, и это немного настораживает. К счастью, не обнаруживаю и кровавых следов в коридоре или на первом этаже. В доме стоит полная тишина. Я прогуливаюсь из комнаты в комнату, пока не застаю господина Де Лабома в библиотеке. Он сидит за письменным столом, погруженный в собственные мысли. В его руке перо. Перед ним наполовину исписанный лист бумаги.

Половица подо мной скрипит, и он переводит на меня взгляд, автоматически прикрывая написанное рукой. Неужели это что-то предназначено для меня?

– Стейси? – Он как будто бы не ожидал меня увидеть. – Не думал, что вы зайдете. Нужны еще какие-то книги?

– Нет, я пришла к вам. Вернее, я пришла… просто потому что захотела.

– О, – он явно удивлен. – Что же, тогда позвольте мне завершить одно дело, и я в вашем распоряжении.

Я присаживаюсь на диван, пока Дэниэль продолжает писать. Мне ужасно любопытно, что именно он сейчас делает, и кому предназначены его записи. Но что-то подсказывает мне, что если я спрошу, то всё равно не дождусь ответа.

Через минут десять господин Де Лабом ставит перо в подставку, складывает листок в конверт убирает в ящик стола. Он присаживается рядом со мной на диван. Вид у него расслабленный. Даже слишком. На лице не отражается никаких переживаний, суровости или обреченности, как будто с его плеч свалился весь груз и теперь он может просто жить и радоваться этому.

– Итак, чем займемся сегодня? – с воодушевлением спрашивает он. – Ужин? Разговоры за виски? Игра на рояле? Выбирайте, что хотите.

Я мешкаюсь, задавленная его энтузиазмом.

– Эмм, я пока не…

– У меня есть просто потрясающая идея! – Его глаза сияют нездоровым блеском. – Давайте устроим бал?

– Бал, – утвердительно говорю я. – И как вы себе это представляете? Мы не можем просто…

– Не вижу никаких причин, чтобы этого не сделать. – Он подскакивает с дивана. – Как же я раньше не додумался! Стейси, вы хотели бы побывать на настоящем балу?

– Если честно – очень, – мой ответ искренен, но настроение господина Де Лабома пугает меня. – Только, боюсь, мы немного стеснены обстоятельствами. Для бала нужны гости, музыканты, официанты…

– Смею предположить, вы неплохо разбираетесь в балах! – беззлобно усмехается Дэниэль. – Ну хорошо, вы будете гостьей, а я буду всем остальным для вас.

– Даже не знаю… это немного чересчур. Может быть просто выпьем виски за разговорами? Или поищем ещё что-нибудь…

– Соглашайтесь, Стейси. – На его лице расползается фирменная улыбка, явно нацеленная на то, чтобы меня уговорить. – У вас есть уникальная возможность побывать на балу в замке XIX века. А, побывав на одном балу, вы всё равно что побывали на всех.

Затея с балом кажется мне нелепой, просто абсурдной. Но Даниэль испытывает такой неподдельный энтузиазм, что несмотря на усталость, мне не хочется лишать его удовольствия.

– У меня даже платья нет! – сдаюсь я.

– Решение этого вопроса предоставьте, пожалуйста, мне.

***

Мы заходим в одну из спален, расположенных на втором этаже, судя по всему, в хозяйскую, пересекаем ее и оказываемся в просторной гардеробной. Комнату наполняет аромат свежих роз и как будто бы недавно распыленных духов. У дальней стены расположены многочисленные коробки, из которых выглядывают ткани, ленты и кружева всех цветов. На полках шкафа расставлены изящные пары туфель, а на комоде покоятся сундуки с драгоценностями.

– Это всё принадлежало мой матушке, – тихо произносит Дэниэль с некоторым благоговением. – Я буду счастлив, если вы воспользуетесь моим предложением одолжить у неё какой-то из нарядов. Любой. На ваш выбор.

– Это, – я провожу пальцами по шелковым розовым туфелькам, украшенным розами. – Это прекрасно, но я не могу…

– Можете. Вряд ли она будет против, – иронично подмечает он. – Выбирайте наряд, готовьтесь к балу, а я пока займусь его организацией. Через десять минут слуга принесет вам шампанское. Матушка любила пропустить бокал – другой во время приготовлений. Ждите здесь.

Когда он удаляется, я начинаю открывать огромные коробки одна за одной. В университете мне приходилось изучать историю женского костюма, но впервые столкнувшись с этим на практике, я мешкаюсь. Помимо многочисленных пышных юбок из всевозможных тканей, коробки были наполнены верхними и бельевыми корсетами, турнюрами, панталонами, нижними платьями, чулками и прочими элементами одежды.

Как и обещал, Дэниэль возвращается через некоторое время в костюме слуги, состоящим из черных длинных брюк, лакированных ботинок, белой накрахмаленной рубашки с бабочкой и полосатого жакета. Он даже надел перчатки, а в одной руке держит серебряный поднос, на котором располагается бутылка шампанского и один бокал.

– Мадам, куда прикажете поставить? – спрашивает он официальным тоном.

– Будьте добры, поставьте на туалетный столик, – мне еле удается подавить смешок, но я замечаю, что от этой игры в переодевания моё настроение улучшается.

Дэниэль изящным жестом ставит поднос на стол, откупоривает бутылку с громким хлопком и наливает шампанское так, что на поверхности не образуется пузырьков. Иными словами, крайне профессионально.

– Если вам еще что-нибудь понадобится, мадам, просто позвоните в колокольчик. – Он заводит одну руку за спину и отвешивает поклон.

– Дэниэль! – окликаю его я, когда он уже удаляется. – Есть одна проблема. В общем, я не очень знаю, как это всё надевать… здесь столько слоев и…

– И… вы желаете, чтобы я вам помог? – На его лице расцветает хитрая улыбка. – Признаться, я не рассчитывал исполнять еще и роль вашей служанки, но если вы настаиваете…

– Нет, – я начинаю нервно смеяться, когда он уверенным шагом направляется ко мне. – Стоп. Я… сама справлюсь. Занимайтесь балом!

– Вы уверены? Потому что стоит признать, я весьма искусен в завязывании женских корсетов…

– Ничего не хочу об этом знать, – я пытаюсь придать голосу строгости, но предательская улыбка все равно трогает губы. – Идите!

– Как скажете! – Он снова кланяется, а затем удаляется из комнаты, аккуратно закрыв за собой дверь.

Я снова остаюсь одна среди многочисленных слоев ткани. Через несколько минут бездействия решаю, что без шампанского тут точно не обойтись, и залпом выпиваю первый бокал. Вечер начинается.

***

Не знаю сколько времени уходит на сборы, но в итоге после девяти кругов ада, я остаюсь довольна результатом. Просмотрев все коробки, я останавливаюсь на бордовом платье с искусно вышитыми черными розами. Волосы собираю старинным гребнем, инкрустированным изумрудами, а на ноги надеваю черные шелковые туфли. Собравшись с духом, я звоню в колокольчик и выхожу из комнаты.

Каждый шаг даётся мне с трудом. Меня охватывает волнение, как перед школьным выпускным. Я делаю глубокий вдох и медленно спускаюсь по лестнице. Дэниэль уже ожидает внизу, поправляя лацканы на рукавах пиджака. Закончив с делом, он поднимает взгляд и замечает меня. Его рот приоткрывается, и он замирает. Меня охватывает трепет, ведь это тот самый момент. Каждая девушка хочет, чтобы хоть раз в жизни на нее смотрели вот так. С обожанием, восхищением и желанием.

Я останавливаюсь прямо перед ним, но он все так же молчит и лишь любуется, поедает глазами, как будто пытается впитать в себя мой образ, запомнить навсегда.

– Господин Де Лабом, сдается мне, бал уже начался. Вы ведете себя неподобающе джентльмену.

Он откашливается.

– Вы правы, мисс Прайс. Прошу простить мне столь фривольное поведение. Однако, позвольте заметить, что вы обворожительны. Сегодня как-то по-особенному прекрасны. Наряд вам очень к лицу.

– Благодарю, мне пришлось изрядно потрудиться с застежкой, однако я справилась. Но, извольте, панталоны – никогда!

– Дама без панталон? – он театрально вздыхает. – Вы сведете меня с ума.

Я лишь ухмыляюсь, довольная собой.

– Что на сегодня в программе?

– Играют Рахманинова.

– Вы кстати заметили, как нелепо сегодня выглядит графиня Муралье?

И наша игра начинается.

Бал, устроенный Дэниэлем – спектакль одного актера, и он исполняет свою роль шикарно. Мне давно не было так весело, как сегодняшним вечером. Мы смеемся, пьем шампанское, делимся придуманными сплетнями о членах высшего общества.

"Слышали ли вы о бароне Ревелье? Увы, карточный игрок, проиграл все свое состояние в прошлую субботу, оставив бедную жену и шестерых детей на произвол судьбы!.." "Ходят слухи, что у маркизы Либренн роман с садовником!.." "Клод Миррэ делает уже десятое предложение руки и сердца, и получает десятый отказ!.."

Не уверена, выдумывает ли Дэниэль эти сплетни или же погружается в воспоминания, но я радостно подхватываю и развиваю каждую из них. Вечер проходит хорошо. "Даже слишком хорошо", – твердит неприятный голос у меня в голове. Мы будто бы на своих местах, там, где и должны быть, делаем то, что должно, и всё же в груди зарождается неприятное ощущение, как я ни стараюсь его отогнать.

В конце вечера господин Де Лабом приглашает меня на вальс. Мелодия довольно тихо раздается из моего телефона, но это лучший вариант для нас.

Есть танцы, которые разжигают страсть, а есть те, что дарят объединение душ. Первый наш танец с Дэниэлем был спонтанным, дерзким, распаляющим желание. Сегодняшний же вальс является будто бы зарождением любви, успокоением души, усмирением сердца. В какой-то момент наши взгляды встречаются, и мы оба поддаемся порыву стать ближе друг к другу. Наши губы соединяются, языки переплетаются, и на время мир вокруг перестает существовать. Но на этот раз поцелуй дарит нам обоим больше нежности, нежели страсти. Есть только он и я, в этой точке. Не важно прошлое, не важно настоящее. Есть только мы.

Дэниэль мягко прерывает поцелуй и отстраняется, а затем кладет подбородок мне на макушку, продолжая кружить в танце.

– Я буду вечно благодарен вам, Стейси, за то, что скрасили мои последние дни.

Я так опьянена сегодняшним вечером, что не сразу понимаю, что он имеет ввиду.

– Постойте, что вы хотите этим сказать? – Я немного отстраняюсь, чтобы иметь возможность получше разглядеть выражение его лица.

– Мы оба знаем что. Не заставляйте произносить это вслух…

– Вы прощаетесь со мной? – все еще не верящим тоном спрашиваю я. – Всё это? Свечи? Танцы? Это было способом красиво проститься?

Мой голос срывается.

– Стейси… – Он заносит руку, чтобы докоснуться до моей щеки, но я отшатываюсь от него назад, как от огня.

– Ты дал мне месяц. Месяц! Осталось еще девять дней! Ты не имеешь права сдаваться раньше времени! – Я не замечаю, как перехожу с ним на ты, но в порыве отчаяния уже не контролирую речь. – Я пообещала тебе помочь расстаться с жизнью, но не раньше, чем истечет этот срок.

– Мы лишь откладываем неизбежное, – отрезает он, и достаёт из кармана смокинга конверт с письмом, по видимому, тем самым, что дописывал сегодня днём.

Я делаю еще пару шагов назад, и обхватываю себя руками, ища поддержки. Если он готов сдаться так легко, тогда зачем было это всё? Бессонные ночи, ссоры с родными, бесконечные исследования, воровство. Я положила столько времени на поиски решения для человека, который готов так легко сдаться, отказаться от всего.

– Будь ты проклят, Дэниэль Де Лабом! – слова слетают с моих уст прежде, чем я успеваю их осознать.

Дэниэль замирает на мгновение, а затем усмехается и качает головой:

– Милая Стейси, я был проклят задолго до встречи с тобой.

Слёзы застилают глаза, и я больше не могу сдерживать рыдания, рвущиеся наружу из груди. Я беру в руки первый попавшийся предмет, который оказывается хрустальны блюдцем с оливками и бросаю его в стену. Дэниэль даже не вздрагивает. И я понимаю, что не смогу его убедить ни в чём. Рыдания переходят в сдержанный плач. Слезы текут из глаз, как будто я ими не управляю, но при этом больше нет ни злости, ни отчаяния.

Вот оно. Я понимала, что вечер был слишком хорошо, чтобы быть правдой. У меня нет сил снова сталкиваться в лоб с разочарованием. Уверенным шагом прохожу мимо Дэниэля по направлению к кабинету, но он следует за мной.

– Стейси, я не хочу, чтобы ты уходила вот так. – "Но ты и не просишь остаться".

Моя рука замирает в нескольких сантиметрах от картины. Наши взгляды встречаются. Двое опустошенных людей, запутавшихся, потерянных во времени, не имеющих ни единого шанса на счастье.

– Мы не всегда получаем то, что хотим, – шепчу я, и как только последнее слово срывается с уст, пальцы касаются портала, который уносит меня из этого странного мира, полного несбывшихся надежд и разочарований.