У двери между гаражом и домом Калафас использует своё устройство для вскрытия замков: выставляет штифты засова по линии среза — и получает доступ внутрь. В коридоре нет никакого света, который можно было бы усилить, кроме инфракрасного, возникающего от трения молекул, — от того, что во всём сущем что-то движется; его хватает, чтобы по мере приближения различать закрытые двери по обеим сторонам. Из комнаты в дальнем конце тянется тусклое призрачное сияние, которое в какой-нибудь дешёвой киноподелке могло бы означать духов, подбадривающих душу мертвеца идти по длинному проходу между жизнью и посмертием.

Он открывает двери без колебаний. Пороги он зачищает так, как его учили: ведёт винтовкой слева направо, справа налево. Он обследует дом без малейшей робости, потому что победил страх давным-давно — когда перекрыл дыхание мёртвому человеку, узнал экстаз убийства, понял, что мир — симуляция и игра, и осознал: ему суждено проложить себе путь сквозь все испытания к некоему высшему существованию. Которое теперь уже у него в руках. Справа — дверь и за ней неглубокий чулан. Слева — комнатка прислуги, которую мягко проявляет зелёный лунный свет из незашторенного окна. Справа — дневная комната с маленькой кухней, где домашний персонал обедает. Слева — прачечная, освещённая настенными часами с подсветкой, которую его приборы усиливают.

В конце коридора он толкает приоткрытую дверь и входит в призрачное сияние, которое открывает не загробный мир, а кухню с техникой, на которой горят цифровые часы и индикаторы. Рулонные шторы на окнах мягко светятся лунной подсветкой.

На центральном острове стоят три миски с ложками. Он касается одной — холодная. Проводит пальцем по лужице прохлады на дне и пробует на вкус. Может, растаявшее мороженое. Шоколад. Вишня. Третий вкус он не может назвать.

Добравшись сюда, беглецы почувствовали себя настолько в безопасности, что позволили себе это лакомство, — и это глубоко раздражает Калафаса. Он считает, что достаточно понимает способности Майкла Мейса, чтобы быть уверенным: бывший специалист по безопасности проник в компьютерную систему АВБ и точно знает, кто идёт за ним по следу. В безопасном доме Калафас сменил телефоны и машины, не расписываясь ни за то, ни за другое, — и тем самым лишил добычу возможности отслеживать его по GPS. То, что преследователь исчез с карты, должно было встревожить Мейса и заставить его продолжать движение. Вместо этого он и двое его загадочных спутников заходят в этот дом, каким-то образом зная, что он пустует, — и садятся есть мороженое.

Раздражение Калафаса раздувается в негодование: эти люди, похоже, не воспринимают всерьёз угрозу, которую он собой представляет. Его особенно оскорбляет, когда его недооценивают. Быть недооценённым — всё равно что получить пощёчину: непростительный акт презрения и унижения, оскорбление, которое нельзя терпеть. Негодование вспыхивает досадой, когда он проходит через открытую дверь в главный коридор первого этажа. Он вёл себя по правилам игры, и за двадцать шесть лет — с того самого старика на каталке — набрал такой впечатляющий счёт убийств, что теперь подошёл к последнему в этой симуляции, к финальным вратам и к окончательной награде за ними; но вдруг вводят двух новых персонажей, ещё двоих, которых он должен устранить, — и это бесит. Да, он получит удовольствие, он насладится их страхом и болью, но — как уже бывало с ним несколько раз — он задаётся вопросом: а не подстроена ли игра так, что в ней невозможно победить, и не добавляют ли новые испытания именно в ту секунду, когда он уже тянется за заслуженным золотым кольцом, за новой жизнью — более сильной и более престижной. Подстроено! Эта мысль приводит его в ярость: выходит, игра — вовсе не игра, а какой-то бесконечный унизительный посвят, будто создатели симуляции наслаждаются тем, что издеваются над его ожиданием подняться до их уровня. Это неправда, не может быть правдой, не должно быть правдой, что все его усилия — лишь путь дурака. Симуляция — не, не, не, чёрт возьми, — изощрённый, жестокий карнавал унижений. Каковы на вкус были её соски, извращенец? Её создали не для его бесконечного растаптывания, а для его возвышения. Ненавистная память о конфете между грудей Бритты Холдстром разгоняет досаду до бешенства, даже когда приапизм причиняет ему боль, как грубо вздувшийся чирей. Когда он убил Гиффорда, вдова брата отдала ему принадлежавший мертвецу цельнозолотой Rolex — это было знамением, знаком, обещанием: его час близок, его славное будущее. Создателям игры нужно напомнить об этом обещании. Гиффорда не убить дважды — хотя какое это было бы облегчение, если бы его можно было убивать снова и снова. А здесь, сейчас, Калафас не находит никого — никого вовсе, — к тому времени как выходит к вестибюлю. И тут раздаётся грохочущий стук. Как будто дерево ударило о дерево. Где-то в доме. Его внимание тянет к лестнице, ко второму этажу, к ожившей перспективе триумфа — и облегчения.