Нина наливает Майклу кофе в тяжёлую белую фарфоровую кружку, подливает себе и садится напротив. Кофеин ей нужен: этой ночью она не спала совсем. Да и вообще с тех пор, как он впервые подошёл к ней позавчера, она живёт в таком напряжённом ожидании, что ей трудно сосредоточиться и на работе, и вообще на чём бы то ни было.

В тридцать лет, окончив колледж своими силами, она уже шестой год работает дипломированным бухгалтером. Её клиенты — владельцы небольших бизнесов в этом районе. Она ведёт им бухгалтерию, готовит налоги и следит, чтобы всё соответствовало требованиям штата по части найма сотрудников. Никто из них не богатеет — и она тоже, — но она считает своим достижением, почти триумфом, что может содержать себя, обеспечивать сына и понемногу копить, чтобы когда-нибудь дать мальчику шанс на жизнь лучше той, какую она смогла устроить себе. В этом суровом и всё более мрачном мире она гордится тем, чего добилась, — и благодарна за то, что стала мудрее, чем прежде, и больше не нуждается в том, чтобы зависеть от кого-то.

Когда ей было шестнадцать, она совершила роковую ошибку. Его звали Алим Саттер. Обаятельный, харизматичный, лжец, способный заставить юную девушку поверить, будто он до мозга костей настоящий. Он сделал ей ребёнка — и ушёл. Все говорили, что беременность не надо сохранять, но она сохранила. Она надеялась, что, узнав о сыне, Алим поможет. Не помог. И всё же почти с самого рождения ребёнок, который должен был стать для неё тяжестью, оказался радостью. Он не капризничал, всегда улыбался, с первых дней был любопытным и пытливым, учился быстро — и с каждым годом всё быстрее. Сейчас Джону тринадцать: добрый, надёжный, честный — всё то, чем его отец не был и не стал. Как и любая мать, Нина считает своего мальчика особенным, но ей и в голову не могло прийти, что однажды незнакомец постучит к ней в дверь и скажет: Шелби Шрусберри считает, что такой мальчик, как Джон, может стать надеждой мира; что этот незнакомец поразит её своими необъяснимыми способностями. Но появился Майкл. Тринадцать лет Нина жила ради сына — а теперь в её жизни стало ещё больше любви и надежды, хотя вместе с ними пришли и риски, и опасности.

Способности, которые продемонстрировал Майкл, кажутся волшебством, но Нина понимает: его дар родился из странного сплетения науки и безумной удачи. Вероятность того, что из ужаса и трагедии вырастет нечто столь чудесное, не поддаётся расчёту. Она считает это чудом, а Майкл — нет. Он настаивает, что не мессия, не помазанник-спаситель, а всего лишь человек, оказавшийся не в то время и не в том месте, где посреди катастрофы одна вещь внезапно пошла правильно. Он понимает, как развращает власть, и как нужна человеку скромность, чтобы не стать ещё одним чудовищем на стороне тех, кто готов ввергнуть большую часть человечества в рабство.

Из дорожной сумки у ножки стула он достаёт перетянутую резинкой пачку стодолларовых купюр и кладёт на стол.

— Как и обещал. Это одна из сорока.

Хотя она ему верит, она не сразу решается прикоснуться к тому, что он предлагает. Джон спит в передней комнате, поэтому Нина говорит тихо — и Майкл тоже.

— Откуда у тебя всё это?

— Я отобрал это у плохих людей.

— Насколько плохих?

— Наркотики и торговля людьми.

— Грязные деньги, — говорит она.

— То, на что они собирались их пустить, сделало бы их ещё грязнее. А ты пустишь их в правильное дело. Сделаешь их чистыми.

— Так много…

— Мне, возможно, понадобится год, а то и больше, чтобы понять, как лучше использовать эту безумную силу, прежде чем я рискну сделать то, что должен. И всё это время я хочу, ради Шелби, знать, что с тобой и Джоном всё в порядке. Он был моим лучшим другом. Я ему должен. Больше я для него уже ничего не могу сделать.

Он хочет, чтобы она продала этот дом и переехала туда, где перестрелки из проезжающих машин — редкость, где улицами не правят бандиты. Туда, где их с Джоном не найдут, где они будут в безопасности.

Месяц назад Алим Саттер снова объявился в её жизни. Теперь он главный у «Вигов» в этом округе. Наличие сына-подростка, который живёт по-честному, для него унизительно и даёт его корешам повод думать, будто он пляшет под дудку женщины. Он уже кружит возле их жизни — пока осторожно, но становится всё наглее.

— Если я брошу бухгалтерию, как я объясню, откуда у меня эти деньги?

— Перестань пользоваться кредиткой. Когда платишь наличными, твои деньги становятся невидимыми.

— Но некоторые вещи можно оплатить только чеком и всё такое.

— Каждый месяц вноси на счёт столько наличных, сколько тебе нужно.

— Налоговая всё равно рано или поздно почует нестыковку.

— С налоговой тебе больше не придётся разбираться.

— Красивая мечта.

— Я всё устроил так, что в компьютерных записях Налоговой службы США будет видно: ты платишь поквартально и подаёшь декларации каждый год, но платить ты больше не будешь.

— И что я скажу, когда меня проверят?

— Я всё устроил так, что не проверят.

— Ты всё устроил.

— Ты же видела, что я могу.

— Да, ладно, но… господи Иисусе.

— Я пометил твой файл в налоговой так, что любая попытка назначить проверку будет автоматически отклоняться.

— И как это работает?

— Есть несколько сотен людей в правительстве, настолько влиятельных, что они освободили себя от проверок. Я спрятал тебя среди них.

— Как им это сходит с рук?

— Это очень тщательно охраняемый секрет. И потом, люди, которые говорят им, что чего-то нельзя… с такими людьми случаются тяжёлые несчастья.

— Коррупция везде.

— Мы играем по их правилам только ради того, чтобы потом привести их к ответу.

Она смотрит в кружку. В отражении на тёмной поверхности её глаза то распухают, то сжимаются, уродливо искажаемые движением жидкости, словно некая сила, говорящая лишь символами и намёками, предупреждает её: то, что она сейчас делает, исказит ей и зрение, и душу.

Майкл говорит:

— Алим сходил к адвокату.

— В смысле?

— Мне доступна запись GPS его Cadillac Escalade. Вчера Алим сорок семь минут простоял у здания, где располагается «Баклин и Эймс» — юридическая фирма, которая рьяно защищает таких бандитов, как он. И сегодня у него там ещё одна встреча.

— Это как-то связано со мной?

— Мистер Баклин заносит заметки о встречах в ноутбук. В этом случае я не стал уважать адвокатскую тайну. Подсмотрел. Алим приходил выяснить, какие у него есть отцовские права в отношении Джона.

Сердце Нины забилось быстрее.

— Права? Никаких прав у него нет. Хоть цент он мне когда-нибудь дал? Хоть на один день рождения он принёс Джону подарок? Ни разу. Он ни разу даже не разговаривал с мальчиком.

— Всё не так просто. Закон не всегда идёт от А к Б по прямой. На деле это чаще длинный и извилистый путь.

Во рту у неё пересохло. Она смачивает губы кофе. Край кружки на миг дребезжит о зубы.

Она говорит:

— Когда Джон ездит в частную школу «Сент-Энтони», я вожу его сама — туда и обратно, держу рядом. Но неправильно делать из него пленника. Он выходит играть в мяч с друзьями, идёт куда-то — и я боюсь, что Алим его увезёт. Но про адвокатов я не подумала.

— В конце концов, я сомневаюсь, что Алим достаточно терпелив, чтобы действовать через суд. Ты правильно боишься: скорее он просто схватит Джона.

— Меня с тех пор, как ты впервые пришёл, всё время бросает — то вверх, то вниз, то снова вверх.

— А если бы он всё-таки пошёл в суд, знаешь, сколько закон будет тянуть, прежде чем решить дело в твою пользу?

— Слишком долго. А если Алим схватит Джона, он всё будет отрицать. Спрячет его и скажет, что ничего не знает.

— А ты? Что будет с тобой?

Она встречается с ним взглядом. Она видит в его глазах доброту. Или ей хочется её видеть. После смерти отца и матери в её жизни было слишком мало доброты.

— Алим не даст мне шанса вернуть Джона. Он сделает так, что меня найдут мёртвой от передозировки и скажут, что я была наркоманкой. Я знаю, что мне надо от него уйти, но…

Голос Майкла смягчается, становится сочувственным шёпотом.

— Трудно уходить из жизни, которая работает.

— Она работала. А сейчас — не знаю.

— Я понимаю больше, чем тебе кажется, Нина. Ты думаешь: Алим хочет твоего мальчика, и я хочу твоего мальчика — так не одно ли это и то же?

— Одно?

— Он хочет сделать из мальчика бандита. Я хочу, чтобы он раскрыл всё, на что способен. И чтобы он всегда был рядом с тобой.

— Это прямо какая-то «Сумеречная зона». Очень уж большое, чёрт возьми, дело — решиться на такое.

— Огромное, — соглашается он.

— Но я всё время возвращаюсь к тому, что ты сразу сказал правду, откуда деньги. Не стал ничего приглаживать.

— Я не лгу. С тех пор как умер — ни разу. До этого бывало. С тех пор — нет.

— Ты мой мост? Мой мост над бурными водами?

— Буду им, если ты позволишь.

— Из-за Шелби Шрусберри.

— Да. И из-за твоего сына.

— Хотела бы я, чтобы Шелби сказал мне, что чувствует. Он казался… таким хорошим человеком.

— Он был самым близким к святому из всех, кого я знал. Не просто мой лучший друг… возможно, вообще единственный.

— Хорошие мужчины редко встречались мне на пути.

— Выбери этот новый путь. Может, это всё изменит.