Сверчки и ночные птицы, разгулявшиеся после бури, празднуют свежевымытый мир.

Идя вдоль пустынного шоссе к дому своей цели, Дуранд Калафас задаётся вопросом, будут ли в высшей реальности, над этим уровнем игры, досаждать насекомые. Если там вовсе нет никаких букашек, то, возможно, нет и птиц — ведь для многих птиц главное назначение и состоит в том, чтобы поедать насекомых. Конечно, некоторые птицы питаются рыбой или, как совы, грызунами. Если на уровне, где обитают создатели игры, нет насекомых, то, возможно, там нет и грызунов, а значит останутся только рыбоядные птицы. Летучие мыши едят насекомых, так что в мире наверху им не для чего существовать. Калафасу всё равно, будут ли в следующей жизни насекомые, птицы и летучие мыши; ему просто любопытно. Важно лишь одно: там должны быть люди, которых можно использовать и убивать; он должен заслужить безусловное право использовать их и убивать; и ему больше не придётся отвечать перед тупыми бюрократами вроде Джулиана Грантворта и Кэтрин Ормонд-Уоттли.

Сворачивая на подъездную дорожку, он видит: ни лоскута облака не осталось, чтобы завернуть луну. В холодном сиянии белые розы и калы, пышно растущие в палисаднике, не тонут в мраке, как прочие растения, а выпирают из темноты — на колючих плетях и мясистых стеблях. Они не прекрасны, а жутки, хотя он и не может сказать почему.

Он уже на полпути к дому, когда ощущает странную, неестественную тишину. Сверчки и ночные птицы смолкли — так бывает, когда в их владения входит нечто, внушающее им ужас. Настороженный внезапной тревожной паузой, Калафас замирает, как статуя, и внимательно прислушивается. Что бы ни заставило стихнуть ночной хор, оно может быть опасно и для него. Он ничего не боится; однако в такие минуты мудрый игрок должен быть осторожен. Освещённые окна на первом этаже затянуты полупрозрачными шторами, но окно наверху — нет. Ни лица, ни тени не возникает на стекле ни внизу, ни наверху. Проходит минута; никакая угроза не выходит ни из широкого двора, ни из сада, ни из-за деревьев — и он идёт дальше, к задней стороне дома.

Обрывочные отражения луны дрожат на чёрной воде большого бассейна. Флагшток стоит без флага. Патио обставлено белыми стульями, шезлонгами и столиками. Все окна с тыльной стороны дома темны.

Сквозь четыре стекла в верхней половине кухонной двери он видит зелёные цифры на электронных часах духовок. Он нажимает на рычажную ручку — не поддаётся. Он вводит тонкий щуп устройства для вскрытия замков в скважину, трижды нажимает на спуск, снова пробует ручку, нажимает в четвёртый раз — и замок отпирается. Он достаёт пистолет.

Он входит, мягко притворяет дверь и остаётся стоять, прижавшись к ней спиной, слушая. Гудит холодильник. Тёплый воздух вздыхает сквозь жалюзи отопительной решётки высоко на стене. Если бы в семье была собака, Калафас уже услышал бы, как она бежит сюда.

Не считая лунного света, его глаза по дороге почти привыкли к темноте. Он ждёт, пока кухня ещё немного не прояснится в сумраке. Затем осторожно направляется к открытому проёму, который смутно очерчен светом из другой комнаты дальше по главному коридору. Сам коридор не освещён, а пушистая ковровая дорожка, лежащая по центру деревянного пола, обеспечивает ему бесшумный ход.

Свет идёт из кабинета, заставленного книгами, — мужского пространства. Красивый письменный стол из красного дерева. Бордово-красный кожаный диван, простёганный пуговицами. Морские пейзажи с парусниками.

В кожаном кресле сидит мужчина лет пятидесяти с лишним, беловолосый, крупный и подтянутый, в пижаме и халате. Тапочки — на ногах, ноги — на пуфе. В руках у него книга в твёрдом переплёте, очки для чтения съехали на середину выдающегося носа. Он поднимает взгляд — без видимого удивления и уж точно не с тревогой, а с интересом и расчётом. В нём есть собранность военного, которому приходилось сохранять спокойствие в часы кризиса и хаоса.

Войдя в комнату, мягко закрыв за собой дверь и держа пистолет наготове, Калафас говорит:

— Вам бы собаку завести.

— Была. Славная старушка, месяц как умерла.

— Не вовремя, — говорит Калафас.

— Золотистый ретривер. Она бы дала мне знать, что вы идёте, но всё равно залюбила бы вас, если бы вы ей позволили.

— Кто ещё в доме?

— Только Коллин, моя жена. Что бы это ни было, к ней оно не имеет отношения.

— Вот поэтому я и держу голос тихим, — говорит Калафас.

Инстинкт предупреждает его: это один из тех персонажей в игре, из-за которых судьба игрока может внезапно повернуть в непредсказуемую сторону.

— Я не затем пришёл, чтобы кому-то навредить. Мне нужна помощь, информация. У вас имя есть?

— Зачем спрашивать, если вы и так должны знать? Винсент.

— Значит, Винс, в каком роде войск служили — флот?

— Трудно поверить, что вы явились сюда, не зная моей биографии. Разведка морской пехоты.

— Дело не в вашей службе. По правде сказать, это не больше про вас, чем про Коллин.

Винсент закладывает страницу клапаном суперобложки, закрывает книгу. Вместо того чтобы положить её на столик под лампой, он оставляет том на коленях, всё ещё удерживая правой рукой. При случае он намерен бросить его — оружие, как ни жалко оно выглядит, но другого у него нет, — и резко вырваться из кресла следом.

— Вы не простой домушник.

— Речь о вашем соседе — том участке с большими воротами.

— Вы из агентства, только не могу понять, из какого.

Левой рукой Калафас достаёт бумажник с удостоверением, раскрывает его и показывает карточку с жетоном.

— АВБ. Дело национальной безопасности.

— Ладно. Тогда со мной вам пистолет не нужен.

— Вы думаете, удостоверение липовое. Нет.

— Поверю вам на слово.

Убирая бумажник, Калафас говорит:

— Вы всю карьеру никому не верили на слово. Так вас учили. Как и меня.

— Я теперь в отставке.

— Но всё тот же человек, — говорит Калафас. — При всём уважении, ситуация слишком срочная, чтобы рисковать: вы отнимете у меня пистолет и сорвёте операцию. Минуты имеют значение.

— Позовите напарника. Я старик, двоих не потяну.

Вместо ответа Калафас спрашивает:

— Кто живёт по соседству?

— У вас должен быть доступ ко всему, что вы хотите узнать. У агентств он есть. Я вам не нужен.

— К сожалению, нужны вы. Срочно. Это очень особая ситуация. Национальная безопасность вам всё ещё важна, не так ли?

— Конечно.

— Так кто живёт там?

— Санджай Чандра и его жена владеют участком, но пока там не живут. Это краткосрочная аренда класса люкс, пока они не соберутся его реконструировать.

— Кто-то снимает его сейчас?

— Не думаю. Но наверняка не скажу.

— Прислуга?

— Да, персонал обслуживает жильцов, когда кто-то живёт в доме.

Он бы не захотел, чтобы там была прислуга — чтобы люди знали, что он там.

— А кто бы захотел?

— Просто рассуждаю вслух.

Словно это самое естественное на свете, Винсент снимает ноги с пуфа.

— Поставьте обратно, — говорит Калафас, показывая пистолетом.

Винсент повинуется, но в его теле появляется новое напряжение.

— Вы слишком много думаете, — говорит Калафас. — Помогите мне — и, глядишь, получите благодарность от президента.

Винсент молчит.

— У них там собаки? Сторожевые?

— Я никогда не слышу лая.

— Ответ политика.

— Я не пытаюсь вас запутать. Насколько мне известно, собак там нет — ни сторожевых, ни домашних.

Теперь напряжение проступает и в глазах Винсента — мрачной убеждённостью.

— Мне любопытно, — говорит Калафас. — Что только что изменилось?

— Вы охотитесь за беглецом.

— И что?

— Если это дело национальной безопасности, у вас здесь была бы группа. Не просто напарник. Группа.

— Она у меня есть. Они наблюдают за домом по соседству.

— Хотелось бы, чтобы это было правдой. Вы — из агентства, но вы сорвались с цепи. У вас личная месть. Или вы продались.

Он осторожно кладёт книгу на столик рядом с креслом, смирившись со своей судьбой.

— Когда вы закончите со мной, Коллин вам ни к чему.

— Она может спуститься, найти вас, вызвать полицию — и вдруг ночь полна сирен. Я потеряю эффект неожиданности по отношению к своей цели.

— Она уже легла. Читает, пока не заснёт. После того как ложится, вниз не спускается.

Калафас внимательно изучает его.

— Думаю, вы говорите правду.

— Говорю. До утра она не выйдет — это часы, много часов.

— Вы человек чести.

— Дом хорошо утеплён. Звук плохо проходит из комнаты в комнату, с этажа на этаж. Если на вашем стволе действительно эффективный глушитель, она ничего не услышит.

— Он лучший. Один вопрос. Карьера на службе — как вы могли позволить себе такой дом?

— Я удачно женился — во всех смыслах этого слова.

— То есть женились на деньгах.

— Нам обоим было по двадцать три. Она многое отдала, чтобы быть женой моряка. Она чудесная женщина, отличный человек.

— Тогда я рискну ею.

— Рискнёте?

— Мне это не нравится.

— А кому бы нравилось? — говорит Винсент.

— Она останется жить и оплакивать вас. Я не человек чести, — говорит Калафас, — но это обещание я сдержу.

— Вы могли бы довериться и мне тоже.

— Проблема в том, что я не блефовал. Мне ясно: вы человек чести.

— Жизнь важнее чести.

— Для большинства. Не для вас. Для вас это не всё, но кое-что. Это правда или это правда?

С коротким звуком, почти похожим на ироничный смешок, Винсент говорит:

— Правда.

Подняв пистолет, Калафас делает шаг ближе. Он дважды нажимает на спуск. Одна пуля — в упор в грудь. Другая — в голову. Выстрелы звучат как два кашля больного туберкулёзом в терминальной стадии, у которого не хватает дыхания даже на что-то громче — лишь на самый маленький, самый незаметный звук.

Калафас выключает настольную лампу. Прежде чем уйти, гасит верхний свет. Выходит в коридор и тихо закрывает за собой дверь.

Он стоит и слушает. Дом так же глубоко молчит, как комнаты похоронного бюро, где он вырос; отличия лишь два: в воздухе нет цветочного запаха и никакого прощания не назначено. Судя по всему, Коллин ничего не слышала.

Потому что в видеоиграх это знакомая ситуация, потому что игрок не может перейти к следующей прописанной встрече, оставив цель позади, и всё ещё рассчитывать на победу, он поднимается на второй этаж — убить Коллин.

Лестница крепкая, и если где-то и есть несколько едва уловимых скрипов, ковровая дорожка глушит их достаточно хорошо.

Хозяйская спальня — в передней части дома, и это единственная комната наверху, где горит свет.

Переступив порог открытой двери, он видит небольшую прихожую, а дальше — просторную комнату, выдержанную в персиковых тонах с бледно-зелёными акцентами. В зелёной пижаме — идеально подобранной к её элегантной обстановке — Коллин полулежит, прислонясь к горе подушек; книга выскользнула у неё из рук в момент, когда она заснула, и сползла на колени. Она красивая женщина, которая стареет хорошо и, вне всяких сомнений, будет всё ещё весьма привлекательна и в восемьдесят. Или была бы.

Ему хочется разбудить её — посмотреть, какой могла бы быть их беседа. Он подозревает, что она будет столь же хладнокровной, как и её муж, и забавной. Время не уходит, но время важно, поэтому он дважды стреляет ей в грудь, не трогая лицо. В миг, когда она переходит от обычного сна к вечности, выражение её лица становится скорбным — лишь на мгновение, — а потом снова она выглядит так, будто просто видит сон.