Мигающий маркер на экране iPhone, лежащего в подстаканнике служебного седана, миля за милей остаётся на месте. Почему Майкл Мейс остановился в сельской части округа Сан-Диего и устроился ли там на ночь, Дуранд Калафас знать не может. Его тревожит другое: Мейс, обладая непостижимыми силами, которыми наделила его Сингулярность, может обнаружить тайник под задним сиденьем — а затем и выдолбленный «кирпич» из двадцатидолларовых купюр, где спрятан транспондер. Калафас должен найти беглеца прежде, чем тот поймёт, что агент АВБ висит у него на хвосте, — и всадить пару пуль в его изменённый мозг раньше, чем он осознает, что опасность уже рядом.

Калафасу остаётся чуть больше получаса до точки, где стоит Мейс, когда дождь перестаёт, а Bentley снова трогается с места — увозя прочь свои миллионы долларов вместе с самым разыскиваемым человеком в игре. Раздражает, что Калафас больше не сокращает расстояние до добычи. Но, если посмотреть с хорошей стороны, по какой бы причине Мейс ни останавливался, это было не потому, что он обыскал Bentley, поддавшись внезапному подозрению: в машине работает активный транспондер.

Всё будет хорошо. Калафас уверен: всё будет хорошо. Он никогда не дойдёт до такой нищеты, чтобы пришлось идти с протянутой рукой к своим нудным родителям — Айвору и Филлис. Его никогда не загонят в упряжку, заставляя стать управляющим одного — или всех трёх — их похоронных домов, приговорённым к торжественно-душной атмосфере кабинетов для бесед с горюющими, комнат для выбора гробов и залов прощания, к миру толстых ковров и бархатных портьер, глушащих любые звуки, способные отвлечь от скорби. Приторный запах роз и прочих цветов так забивал ему ноздри, что порой казалось: он вот-вот задохнётся. Выросший — вместе с братом Гиффордом — в квартире над самым крупным из трёх заведений, он каждую ночь жил над тем, как в подвале или в комнатах на первом этаже покоились «наши тихие и уважаемые гости», уже подкрашенные и одетые так, чтобы назавтра утром выйти к публике перед похоронами, или законсервированные заранее, чтобы послезавтра их нарядили для командного выступления. Какой бы гнетущей ни была эта среда, признаёт Калафас, именно там, в семь лет, он понял: его ждёт великое предназначение.

Хэллоуин, давным-давно. После щедро вознаграждённого вечера «сладость или гадость» он валится в постель, вымотанный, в девять. Просыпается через два с половиной часа — сон как рукой сняло, сахар всё ещё держит, и он по-прежнему взбудоражен праздничной атрибутикой. Чёрные коты, летучие мыши, ведьмы на мётлах, вампиры в плащах, фонари Джека с огненными глазами, призраки, упыри и чудовища бесконечного множества! Сверхъестественные угрозы умеют очаровывать мальчика странной романтикой — особенно мальчика с высоким интеллектом и умом, устроенным под необычным углом. Незадолго до сна из больницы привезли старика, умершего от обширного инсульта, — как раз когда Дуранд с братом набивали животы шоколадом. Гиффорд взял Дуранда на слабо: встретиться в полночь и спуститься в подвал, в камеру холодного хранения рядом с бальзамировочной, чтобы провести ведьмин час с покойником. В то место им запрещали ходить иначе как с отцом или матерью, и Дуранд отказался. За это Гиффорд его высмеял. Теперь, проснувшись в одиннадцать тридцать, Дуранд решает, что должен утвердить себя — и идёт в подвал один.

Босиком, в пижаме, имея при себе лишь карманный фонарик и рассеянное свечение города, бледнящее окна, и неся одну-единственную Hershey’s Kiss в фольге для особой цели, он пробирается через похоронный дом вниз, в подвал — царство, которое всегда кажется ему огромным. В камере холодного хранения — которую Гиффорд иногда называет «мясным холодильником», когда родители не слышат, — белый пол из керамической плитки. Вообще всё здесь либо белое, либо из матовой нержавейки. Обычно в самой комнате не так арктично, как этой ночью. В одной стене — три охлаждаемых морговых ящика для тихих и уважаемых гостей. Смерть на этом Хэллоуине хлопотлива: два ящика заняты новыми поступлениями. А поскольку третий работает плохо, температуру всей камеры выставили так низко, что дыхание Дуранда вырывается морозными облачками. Восьмидесятипятилетний старик, укрытый простынёй, лежит на каталке в центре комнаты. Отец и его бригада техников приступят к работе в 5:00 утра, и все прощания и похороны пройдут точно по расписанию.

Окон здесь нет, и, закрыв дверь и включив потолочные люминесцентные панели, юный Дуранд гасит карманный фонарик. Ему очень холодно и немного не по себе, но он железно решил спрятать Hershey’s Kiss там, где отец вряд ли её найдёт, чтобы завтра сказать Гиффорду место и тем самым доказать, что он здесь был. Он открывает дверцу шкафа, опускается на колени и засовывает конфету за какие-то бутылки, подальше — туда, где бальзамировщикам и гримёрам едва ли понадобится что-либо для работы, что их ждёт.

Он обходит каталку, на которой под простынёй угадывается контур человека. Этого клиента он не видел и хочет суметь описать покойника Гиффорду — как неопровержимое доказательство, что он не просто подбросил Hershey’s Kiss и удрал впопыхах. Трупов он, конечно, видел много — в основном в открытых гробах, после того как их привели в порядок и одели для Небес. В большинстве случаев мертвецы его не пугают — скорее, наскучивают. Но ситуация всё-таки необычная: Хэллоуин, тело ещё свежее, и Дуранд один на один с ним. Кожа на затылке неприятно ползёт, горло стягивает.

Три раза Дуранд зажимает простыню между большим и указательным пальцами, намереваясь откинуть её и увидеть лицо. Снова и снова, и снова он отпускает покрывало, так и не доведя замысел до конца. Он берётся за ручку одного из морговых ящиков. Но двух умерших, поступивших поздно днём, он уже видел. Описать их Гиффорду — значит лишь признаться, что, дойдя сюда с Hershey’s Kiss, он не решился встретиться один на один с мертвецом, для которого не нашлось ящика.

Ему стыдно за свой страх. Он никогда раньше не оставался здесь, в подвале, один с мёртвыми в такой поздний час — только в залах прощания на основном этаже. Тут почему-то иначе. Может, потому что здесь они под землёй. Туда уходят мёртвые, когда заканчивают жизнь. Под землю. Это их территория. Особенно с полуночи до рассвета. Дуранд дрожит. Его ужас злится на него самого. Другие дети его возраста — даже старшие — относятся к нему с уважением, почти с благоговением, только потому, что он живёт среди мёртвых, спит наверху без тревоги, пока в подвале мёртвые делают бог знает что. Некоторые даже немного его боятся. Им не терпится услышать его новые истории о жизни рядом с трупами, хотя после особенно странного или жуткого случая он видит: они смотрят на него с опаской. Ему нравится, когда его уважают, а когда его боятся — ещё лучше. В свои семь он уже понимает: страх, который внушаешь, — источник силы, и людей, которые боятся, чаще можно заставить делать то, что хочешь ты, а не то, что хотят они. Страх — для слабых. Его собственный страх бесит его, и ему стыдно за частые морозные выдохи, клубящиеся облачками. Наконец он откидывает простыню — и видит мертвяка, который сперва не страшнее любого другого.

Голову венчает редкая спутанная белая шевелюра, лоб почти гладкий, если не считать лилового пореза над левым глазом — возможно, он ударился обо что-то, когда инсульт его свалил. Рана есть, разрыв кожи, но крови нет: может быть, её смыли уже после смерти, готовя старика к отправке в похоронный дом. Он лежит на спине, лицом к потолку, глаза закрыты. Дуранду больше нравится, когда глаза открыты: он любит в них смотреть; он ни разу не проиграл в гляделки трупу — каким бы большим и свирепым тот ни выглядел. Лицо бледное, как мел, морщинистое, щетина торчит. Рот приоткрыт — не широко, меньше чем на дюйм, — словно он собирался выдать какой-то секрет, да забыл, что хотел сказать. Дуранд как раз достаточно высок, чтобы смотреть сверху на каталку и видеть всё лицо очередного тихого и уважаемого гостя. Уверенный, что сможет описать его Гиффорду как следует, он берётся за простыню, чтобы вернуть её на место, — и в этот миг голова поворачивается к нему, глаза распахиваются, а труп издаёт хриплый звук, будто в горле у него поселилась лягушка.

Дуранд роняет простыню и шарахается назад. Глаза мертвяка не пустые, как столько тех глаз, в которые Дуранд смотрел прежде, — и они впиваются в него. Изо рта тянется перламутровый пар, куда слабее, чем густое дыхание Дуранда.

— Ты.

Хоть его и тянет бежать, Дуранд не в силах шевельнуться. Ненавистный страх вернулся — вместе со стыдом, который жжёт щёки, несмотря на ледяной холод камеры; стыдом за испуг, что обвивает кости, стягивает суставы и обездвиживает его; стыдом за слабость, которую этот испуг означает.

Голубые глаза уважаемого, но уже не тихого гостя так ярки и так горячо наполнены намерением, что кажется, они должны прожечь в Дуранде две дырки. Человек говорит:

— Дай мне.

Отец рассказывал истории о похоронном ремесле из давних времён, ещё до его собственной практики тайного искусства: бывало, человек, которого сочли умершим и привезли на бальзамирование, внезапно приходил в сознание, садился и просил стопку виски или бутерброд с ростбифом, спрашивал, где жена, или где ближайший туалет. По мере развития медицины, когда уход пациента можно было подтвердить сердечными мониторами и электроэнцефалограммами, такие редкие случаи становились ещё реже и в конце концов исчезли в развитом мире.

То, что лежит сейчас перед Дурандом, повернув к нему обветренное лицо, настолько невероятно, что либо это одна из самых грубых врачебных ошибок десятилетия, либо — пока полночь всё ближе — злая энергия Хэллоуина вернула мертвеца к жизни с тёмной целью.

Не поднимаясь с каталки и не двигаясь ничем, кроме головы, явление перекашивает лицо: от умоляющего выражения — к чему-то куда менее безобидному. Глаза щурятся, рот кривится в жестокий оскал.

— Ты, ты, ты, ДАЙ МНЕ!

Несколько месяцев назад двоюродная тётка Дуранда, Пелагия, перенесла обширный инсульт, после которого была парализована до самой смерти через несколько дней. Если состояние человека на каталке такое же, угрозы он не представляет.

Когда страх Дуранда чуть отступает, его накрывает ощущение: это странное событие — не про старика и не про какого-то врача, который мог облажаться; это про Дуранда и только про Дуранда, потому что он особенный. Не просто особенный — уникальный. Он слышал слово предназначение; со своим IQ 178 он понимает его куда лучше, чем понял бы семилетний ребёнок с менее выдающимся умом. Эта встреча — вызов, испытание. Есть нечто, что он должен сделать, — нечто, что определит, станет ли он супергероем или суперзлодеем. Он уже какое-то время знает: он станет каким-то «супер». Ему всё равно, кем именно — лишь бы это было куда увлекательнее, чем вырасти в похоронном доме.

Злость на лице парализованного сменяется растерянностью. Он водит глазами, стараясь рассмотреть как можно больше холодной камеры из своего положения.

— Дать вам что? — спрашивает Дуранд.

Растерянность тонет в недоумении.

— Я… как… где?

Сделав шаг к каталке, Дуранд говорит:

— Дать вам что? Скажите мне. Скажите, чего вы хотите.

Люминесцентный свет — отбеливающее сияние. Уважаемый гость белее белого, как была бела простыня, когда Дуранд вошёл, — и простыня белеет с каждой минутой. Стены алебастровые, словно эта ледяная камера сложена из снега, как у инуитов. Пол не мог бы быть белее, даже если бы его вымостили костью. Остатки страха у Дуранда испаряются, как щепка сухого льда, и его наполняет уверенность: есть действие, которое он может совершить — и тогда станет тем самым «супер», о котором мечтает. Он должен сделать это прежде, чем белизна заполнит камеру настолько, что ослепит, как кромешная чернота. Голубые глаза — маяки в мертвенно-страшном лице, единственный цвет в бесшовной скорлупе цвета яичной скорлупы, которая, кажется, смыкается вокруг Дуранда; этот голубой тянет его к каталке — к ноше на ней.

— Дать вам что? — спрашивает он снова, а потом повторяет более требовательно: — Дать вам что, старик?

— Помоги, — говорит старик. — Помоги мне. Я не могу пошевелиться. Мне страшно.

И всё же, как бы жалко он ни звучал, в нём есть что-то обманчивое. Он выглядит хитрым — словно это уже не тот старик, каким он был, а лишь тело, в которое облачилось нечто демоническое.

Дуранда подхватывает дикая уверенность, злая отвага, вера в то, что здесь он может сделать всё, что захочет, — и за это его наградят. У каталки есть гидравлика, и сейчас она опущена не до конца. Он опускает её на шесть-восемь дюймов, пока ниже она уже не идёт.

— Помоги мне, — повторяет старик. Голубизна, только что свирепая, становится слабой, яично-голубой, вызывающей презрение. — Помоги мне.

Смотря сверху на старика и чувствуя себя выше и сильнее, чем минуту назад, Дуранд говорит:

— Помочь тебе чем? Чего ты хочешь? Ты что, настолько тупой, что не знаешь, чего хочешь?

Ему нравится, как он звучит, когда говорит это таким тоном, каким часто хотел бы говорить с родителями, но не смеет.

— Тупой старикашка даже сказать не может, чего ему надо.

— Позвони, — говорит старый пердун. — Позвони.

— Позвонить кому? Пиццу заказать хочешь?

Развеселённый собственной шуткой, Дуранд смеётся, но старикашка даже не улыбается. Он говорит:

— Не надо.

Это испытание, вызов, и если Дуранд его пройдёт, он станет кем-то «супер» — не сразу, потом, кем-то потрясающим. Он обходит каталку к изголовью.

Старый пердун мотает головой из стороны в сторону, пытается закинуть её назад, чтобы увидеть, что происходит, — но не может.

— Нет.

Дуранд говорит:

— О да. Я знаю, кто ты на самом деле, — потому что теперь он видит, что именно должен сделать, чтобы доказать, что он особенный, чтобы показать: ничто его не пугает. Он должен доказать себя тайным властителям вселенной, которые действуют загадочными путями.

Потолочные люминесцентные панели отбеливают старика ещё сильнее, и Дуранд подставляет правую ладонь под щетинистый подбородок уважаемого гостя, заставляя рот закрыться. Сил сопротивляться у того нет. Левой рукой Дуранд зажимает ноздри. Парализованный не может двигать ничем, кроме головы; он мотает ею из стороны в сторону и какое-то время отчаянно защищает свою жизнь, но вырваться из хватки не способен. Правильность замысла подтверждается для мальчика в тот миг, когда свет усиливается, комната расплывается в гладкую сферу белизны, а его пижама будто насыщается жёлтым: от шафрана — к лимону; и руки, ставшие орудием удушения, наливаются цветом жизни, который гонит по телу грохочущее сердце. Сопротивление слабеет. Пижама мальчика теперь — жёлтая, как желток; кожа темнеет бронзой скоротечной жизни; сосуды на руках вздуваются, под стать его возбуждению; ногти розовеют, словно их накрасили. Когда старый пердун умирает окончательно, голубизна его глаз становится тусклым морозом — а Дуранд делается ярче и цветнее, чем когда-либо был даже в самых горячечных ночных мечтах о суперсилах и жестоких приключениях. Сжимающая ладонь расслабляется, пальцы, зажимавшие нос, размыкаются. Ослепительная белизна отступает. В холодной камере снова проступают детали.

Он прошёл испытание. Вызов принят. Он ничего не боится. Ничего. Даже человека, вернувшегося из мёртвых, — или демона, вселившегося в труп.

Доказав, что он особенный, он со временем получит то супер-будущее, о котором мечтает. Ему нужно лишь терпение — вырасти в своё величие. Терпение — ещё одно испытание, которое он должен пройти.

Он укладывает простыню так, как она лежала, когда он пришёл.

Выключив свет, выйдя в коридор и закрыв дверь, он снова включает карманный фонарик. Возвращается в свою комнату.

В постели, в послепраздничной хеллоуинской темноте, он заигрывает со сном, но не сдаётся ему, и события в подвале снова и снова прокручиваются в его голове, пока он не начинает дрожать от экстаза воспоминания. Со временем он уже не сомневается: старика не объявили мёртвым по ошибке и не отправили сюда из-за некомпетентного врача. Мертвец вернулся к жизни; властители вселенной вернули его в мир живых, потому что ищут тех, кто способен победить страх и достоин получить суперсилы. Из комиксов, которые он читает, и более крутых графических романов, которые собирает Гиффорд, Дуранд знает: властители вселенной существуют; в разных сериях их называют по-разному, и действуют они загадочными путями. Они знают о нём, они выбрали его. Мысль о том, что он всё это придумал, приходит ему в голову — но он отбрасывает её, не позволяя себе сомнений. А потом засыпает.

Так началась игра.

Спустя все эти годы она стремительно катится к концу. Как и в начале, всесильные властители вселенной требуют от него убить мертвеца, который вернулся к жизни. После этого Дуранд Калафас вырвется из игры и перейдёт на следующий уровень, который, как уверяет его непоколебимая вера, и есть высшая и истинная реальность, — там он станет одним из властителей. Он не сомневается. Сомнения — для лузеров.

Его добыча движется к побережью.

И вот он мчится на юг, преследуя мигающий маркер — Майкла Мейса. Он живёт, чтобы убивать, и убивает, чтобы жить снова, — продукт Новой Истины, в которую он верит не больше, чем в старую истину.