Под дождём — а потом уже без дождя, под бездождевым ветром — а потом и без ветра — Орландо Фиск лежит среди мёртвых. Он берёт паузу, чтобы продумать своё положение. И ещё он хочет убедиться, что те, кого он не сумел убить, давно ушли, что у него нет шанса столкнуться со стрелком и получить пулю. Пока он отдыхает в обществе мёртвых, на Орландо нисходит приятное спокойствие: здесь и сейчас никто не способен ни на обман, ни на насилие. И всё же засыпать среди них он не хочет.

Через двадцать шесть минут — по его цифровым часам — он поднимается, осторожно выбираясь из-под прикрытого телами месива вокруг. У стрелка нет причины задерживаться с женщиной и мальчиком. Он увёз их на той машине, на которой приехал. И всё-таки пока Орландо держит пистолет наготове в правой руке.

Левой он разбирает сияющий крест, выдёргивая один фонарик из земли, а второй оставляет как памятник — пока не сядут батарейки. Перед уходом он ведёт лучом по фронтонным стенам шести строений, врезая картину в память, чтобы потом сочинить для Аланы историю, полную ярких деталей.

Покинув здания, он направляется на север, в сад. Его накрывает странное чувство — будто он выходит из сна, будто, если обернётся, увидит лишь край обрыва и за ним бездонную пропасть. То, что Алана читала ему вслух, сделало его восприимчивым к метафорам и символам; возможно, страх, что запомненная сцена была не настоящей, — лишь выражение его изумления: оказывается, он способен на милосердие во имя любви. А может, обрыв и пропасть — метафора той судьбы, что ждёт его, если он не сумеет объяснить своё спасение тем, кто поднимется и займёт освободившиеся места в руководстве банды. Вся эта метафорическая и символическая дребедень — штука хитрая: толкований множество, и они друг другу противоречат. Если бы он закончил школу, может, в такие моменты не путался бы так.

Свет, которым он нащупывает дорогу, одновременно показывает ему тело, лежащее лицом к небу в уборочном проезде. Рот и глаза распахнуты — Спидо ничего не говорит, ничего не видит. Вот и ночка.

Когда он добирается до Aviator, на котором ехал Масуд — и в котором Орландо сидел рядом с водителем, — тот стоит там, где заглох одновременно с остальными тремя внедорожниками. Передняя пассажирская дверь по-прежнему распахнута, как он её и оставил.

На сиденье лежит его iPhone — там, куда он швырнул его в отвращении, когда заорала «Macarena». Экран загорается. Он морщится, но танцевальная музыка не начинается. Заряда всего двадцать процентов.

Кем бы ни был тот стрелок, он оказался ещё и волшебником — не таким, как Мерлин со своими заклинаниями и формулами и не бродячим Гэндальфом, странствующим по всем землям Средиземья, — но техноволшебником, не менее могущественным, чем те, кто владеет настоящей магией. В историю, которую Орландо сейчас сочиняет — не для Аланы, а другую, для Антуана, — не войдёт ни слова о волшебнике со снайперской винтовкой.

Если телефон снова работает, возможно, и машина тоже — будто оба вышли из-под наложенного на них заклятия. Он обходит к водительской стороне и садится за руль. Ключ — в подстаканнике, туда его бросил Масуд, и, когда Орландо нажимает кнопку зажигания, мотор сразу заводится.

Он открывает контакты и звонит Антуану. До полуночи ещё час. Антуан раньше трёх ночи обычно не ложится. Он отвечает одним словом:

— Ага.

— Ты едешь в Диснейуорлд, — говорит Орландо. — Тебе надо со мной увидеться.

Антуан несколько секунд просто дышит в трубку, потом говорит:

— Ладно. Я тебя знаю.

Орландо сообщает ему номер одноразового телефона и кладёт трубку. Достаёт аппарат из консольного ящика. Тот звонит чуть больше чем через минуту после включения — как раз достаточно, чтобы Антуан успел найти у себя свою одноразку.

— Чё такое?

— Алим собирался тебя завалить.

— Это что за херня?

— Не херня. Правда. Послезавтра.

— Ты же Алима человек.

— Уже нет. Алим мёртв.

Антуан молчит.

— Так что теперь тебя не завалят.

После паузы Антуан говорит:

— Ты меня разводишь.

— Не развожу, брат.

— Тогда как оно было, по-твоему?

— Алим пытается забрать у Нины её пацана. Хотел втереть его в нашу тему, поставить на движ.

— Этот пацан, блядь, как из церковного хора, в банде таким доверять нельзя.

— Согласен, — говорит Орландо. — Ну и Нина с пацаном рвут когти. Только её тачка уже была помечена. Алим собирает отряд, догоняет её.

— Какой отряд?

— Он, Куба, ещё три внедорожника, да шесть наших пацанов.

— И всё ради этого хориста. Алим совсем фокус потерял.

— Согласен, — говорит Орландо. — Личное у него мозги от бизнеса утащило.

— Я это давно говорил.

— Ну и гоним эту суку до округа Сан-Диего. Она прячется в огромном старом мёртвом саду.

— В каком мёртвом?

— Яблоневом. Тысяча акров, не знаю, одни мёртвые деревья да разваленные старые здания.

— Это уже странно, брат.

— Дальше ещё страннее. Оказалось, она нам ловушку устроила. Мы заходим — по нам с шести сторон открывают огонь, кругом одни бандюки.

— «Бладс»? «Крипс»? С кем мы, нахрен, воюем?

— Да хрен поймёшь. Может, какие-нибудь усачи. MS-13. Банда 18-й улицы. Кто их знает? Дождь, темно, никто ни в цветах, ни в дюрагах. Один по-испански орал — и всё. Войны не будет, если мы даже не знаем, с кем.

— Нам война не нужна.

— Прибыль убивает, — соглашается Орландо.

— Кто полёг рядом с Алимом?

— Куба, Хаким, Карлайл, Джейсон, Спидо. Мой главный кореш, Масуд.

— Господи. Все Алима тузы — кроме тебя.

— Я ему больше не тузовый кореш. Я завалил этого трусливого засранца.

Антуан не поспевает за рассказом:

— Кого ты завалил?

— Мы заходим, а Алим — сзади плетётся.

— Это неправильно.

— Вот именно. Он же должен быть волчарой. Стрельба начинается, наши пацаны валятся как утки, а он разворачивается и бежит. Я его хватаю, мы должны отвечать огнём, а он мне в морду — и вырывается, опять бежать собрался.

— Я всегда это про него знал, — заявляет Антуан.

— Меня перекрывает, брат. Моих пацанов рвут, а он спасает свою тощую жопу. Я за ним.

— А что ещё хороший человек сделает? — говорит Антуан.

— Ничего другого, — говорит Орландо. — Ну и я его валю. Стою над этим ублюдком — он мёртвый — и тут понимаю: вся стрельба стихла. Убивать больше некого, кроме меня.

— Так быстро.

— Блицкриг, брат. Я и свалил оттуда.

— Ты где сейчас?

— Домой еду.

— Нина где?

— Где-то там, где, по её мнению, никто не найдёт. Знаешь что?

— Что?

— Да насрать мне, куда она делась. Это Алима каша, не её. Как думаешь?

— Она мне никто, — соглашается Антуан. — Сейчас не до того, чтобы её искать и прессовать, когда у нас крыша на голову валится. Но прямо сейчас это не мне решать.

— Будет тебе — если мы сомкнёмся ради Масуда, Спидо и остальных. Надо сейчас сомкнуть ряды, сфокусироваться. Большинство наших давно знают, как должно быть: ты на месте Алима, не он.

— Потому ты мне звонишь, а не кому-то ещё?

— Именно поэтому.

— Через сколько будешь?

— До твоего места — три часа. Может, меньше.

— Ночь у нас есть — разложить, как всё было.

Орландо добавляет:

— И как теперь будет.

— Скажи своим до завтрашних новостей.

— Как я это вижу, — говорит Орландо, — всё есть всё.

— Всё есть всё, — соглашается Антуан.

— Мы будем командой лучше, чем были.

— Это истиннее истины. Ещё одно.

— Я здесь.

— Жаль Масуда, брат. Тяжело, наверно, твой главный кореш.

— Такая жизнь, — говорит Орландо. — Мы знаем, какую цену, может, придётся платить, чтобы быть свободными, как мы.

Они заканчивают разговор.

Потратив время, чтобы ещё раз прокрутить беседу и убедиться, что каждое слово между ним и Антуаном звучало правильно, Орландо выходит из Aviator, опускается на колени рядом с машиной, глубоко вдыхает и врезается правой стороной лица в заднюю дверь. Боль достаточно сильная, чтобы успокоить, но он повторяет. Кровь идёт как надо, хотя лицевые кости не сломаны. К тому времени, как он доберётся до дома Антуана, синяки будут внушительными. Для труса Алим бил крепко.