Под завесой дождя, в покрове ночи, укрытый ещё и тенью обмана, которую князь мира сего дарует тем, кто служит его насильственной цели, Орландо Фиск крадётся незаметно, держась вплотную к стене упаковочного цеха, — к общему двору, где лежат мёртвые. Он замирает лишь тогда, когда стрелок, винтовка в руках, выходит из здания, где убил Алима, и, пригнувшись и быстро, пересекает устье широкого прохода — к фасаду этого же упаковочного цеха.

Орландо знает, что всего несколько мгновений назад свалили именно Алима, потому что в крике он узнал голос кореша. Он — ценитель криков: за почти два десятка лет он слышал их так много и при столь интимных обстоятельствах. Личность человека и тембр его голоса не меняются ни от острой боли, ни от ужаса перед надвигающейся смертью — напротив, их уникальные особенности лишь усиливаются, если у тебя есть слух на такие вещи.

Пока загадочный стрелок проходит мимо, Орландо всерьёз даже не рассматривает вариант выстрелить в него. Его SIG P245 — оружие надёжное; однако, если учесть расстояние, ветер и стремительность цели, шанс убить — чуть выше нуля. А у добычи полуавтоматическая винтовка, оружие с дальностью и, возможно, с увеличенным магазином, позволяющее ответить на выстрел градом обратного огня — сокрушительным.

Орландо идёт дальше вдоль здания, доходит до угла, колеблется, затем осторожно выдвигается вперёд — только головой, на разведку. Отражая перекрёстные лучи фонариков на земле, капли дождя вычерчивают на лужах короткоживущие серебряные кольца. Мёртвых ещё не унесли валькирии — Орландо про них знает, потому что Алана вслух прочла ему одну отличную историю, где сексуальные валькирии уносили тела павших воинов в Вальхаллу. Стрелка нигде не видно. Судя по тому, что четверых уложили здесь, и по тому, что Алим выбрал себе точку наблюдения из окна, выходящего как раз на эту сцену, Орландо делает вывод: Нина и мальчишка спрятались в этом упаковочном цехе, а её безымянный спаситель зашёл внутрь, чтобы вывести их.

Он заворачивает за угол, подставляясь любому, кто мог бы таиться где угодно в общем дворе, и бочком идёт вдоль фронтонной стены ко входу в «Целые фрукты». Заглянув внутрь, он видит маленький, прикрытый свет, уходящий вдаль, и смутное очертание фигуры — может быть, уже где-то на половине здания. И опять ситуация подсказывает: стрелять слишком рискованно. Орландо легко представляет несколько способов, как всё может пойти для него наперекосяк, если он попытается последовать за стрелком в эту тёмную и затопленную постройку.

Работая вышибалой при банде, он не был обязан проявлять воображение в повседневной рутине. Есть ограниченное число способов прищемить, избить, проткнуть, содрать кожу и покалечить человека так, чтобы оставить его в состоянии исправить проступок перед бандой. А если проступок непростителен, то самые простые методы развязки — лучшие: пуля в затылок или проволочная удавка, затянутая на горле с могильной решимостью. Но любящая женщина расширила ему ум. За те годы, что Алана читала ему вслух почти каждый вечер и в дождливые выходные после обеда, он научился ценить хитроумных героев и ловкие сюжетные повороты. И вот один такой поворот приходит ему в голову — и он неотразим.

Он отступает от зияющего входа в «Целые фрукты», чтобы не попасться на глаза стрелку, если тот вдруг оглянется, и изучает расклад трупов: под какими углами они лежат друг к другу, как согнуты ноги и поджаты — или не поджаты — руки, как у одного капюшон сдёрнут с головы, а у трёх нет, и прочие тонкости художественной композиции Смерти. Все они в чёрных дождевиках с капюшонами — бандовская выдача, как и у него. К сожалению, времени нет: он не может оттащить одного из них и занять его место.

Однако когда стрелок вернётся с Ниной и юным Джоном, он постарается как можно быстрее провести их мимо этой жуткой сцены. Он будет, да, осматривать ночь в поисках угроз, но он будет ждать опасности стоящей во весь рост, в позе для стрельбы, или на ногах и в быстром движении. Он не будет смотреть на мёртвых — они не могут причинить ему вреда. А если он не смотрит на них, он не заметит, что их пять, а не четыре.

Мысли у Орландо мчатся, но сердце бьётся медленно и ровно: он уверен, что автор хитрой уловки увидит, как она разворачивается точно по плану, — как это бывает в романах. Орландо решает, что не должен лежать лицом к двери упаковочного цеха. Если вдруг стрелок глянет вниз и заметит движение глаз или моргание ресниц, фокус сорвётся. Орландо ложится на бок возле покойного Кубы, вне перекрёстных лучей фонариков, спиной к зданию, головой к северному концу двора — туда, где, как он считает, их самый вероятный путь. Дождевик расстёгнут до середины груди; правая рука спрятана внутри, пистолет прижат к сердцу и крепко сжат. Левую руку он закидывает назад, ладонью вверх, как ему представляется, она могла бы упасть в смертных судорогах; полы плаща уложены как надо. Когда они пройдут мимо, стремясь поскорее выбраться из сада на любом транспорте, на котором прибыл стрелок, Орландо сядет и расстреляет их в спину, с близкой дистанции. Сейчас от него требуется только одно — немного терпения.

* * *

Меняя магазин AR-15 на запасной, Майкл предупреждает их одним прошептанным словом:

— Тихо.

Держа сумку-дафл, Джон следует за матерью из кладовки, где они прятались.

Майкл говорит:

— Один ещё жив.

Убирая пистолет, Нина решает всё-таки оставить его в руке, а фонарик — сунуть в карман.

В тусклом сиянии прикрытого луча Майкла мать и сын словно плывут в воздухе — как одни лишь образы людей, которые когда-то принадлежали этому миру, а теперь задержались здесь, чтобы его тревожить.

Жестами он показывает, что пойдёт первым, а Нина должна идти за Джоном.

— Возьми.

Шёпотом он вкладывает фонарик в свободную руку мальчика и выключает его.

— Пользуйся только если я скажу.

Поглощённый темнотой, мальчик отвечает без дрожи и без колебания:

— Хорошо.

— Мы пройдём мимо мёртвых, — шепчет Майкл. — Просто отвернись.

И он ведёт их к фасаду упаковочного цеха: одна рука на пистолетной рукояти винтовки, другая крепко держит цевьё на середине ствола, приклад прижат к плечу.

* * *

Притворяясь мёртвым, Орландо смакует мысль о том, как расскажет об этом Алане, когда увидит её в следующий раз. За годы, пока он слушал истории, которые она читала вслух, он научился превращать события своего дня в маленькие рассказы, которые часто вырывают у его дамы аханье удивления, или дрожь ужаса, или смех чистого восторга. Ему кажется, что этим он отдаёт долг, возвращает ей часть того удовольствия, которое она показала ему — удовольствия, скрытого в рассказывании историй. Она научила его большему, чем он мог бы представить, когда после знакомства через «Очарование сейчас» они пошли на первое свидание, — и самый важный урок в том, что успешные отношения строятся на умении отдавать. Кто бы мог подумать? Орландо особенно поразило, что это верно для секса не меньше, чем для всего остального. До Аланы ему и в голову не приходило, что чувствует девушка, когда он это с ней делает. Теперь ему смешно осознавать: он предполагал, что девушки вообще не получают от этого удовольствия, что они только притворяются в восторге — чтобы получить деньги или, если они не шлюхи, чтобы избежать побоев за то, что не подпитывают мужскую гордость фальшивыми оргазмическими воплями. В какие-то дни ему кажется, что он любит Алану, а в какие-то он знает, что любит её, — но больше не бывает дня, когда он сомневается, что любит её.

Орландо думает об этом парне, который возник из ниоткуда, о загадочном стрелке, и пытается понять, что им движет. Он точно не коп: копы никогда не приходят в одиночку и не валят семерых за один заход, не показав жетон и не крикнув всем бросить оружие. К тому же в последние годы между бандами и многими окружными прокурорами сложились взаимное уважение и общие интересы; между бандами и самыми здравомыслящими политиками — тоже; и даже между бандами и некоторыми шерифами и начальниками полиции, которые осознали бессмысленность рисковать жизнью, когда прежний, осуждающий истеблишмент эволюционировал и теперь включает и законодателей, и нарушителей закона, признающих мудрость сотрудничества.

В миг внезапного озарения Орландо делает вывод: ни один человек в одиночку не пойдёт против восьми вооружённых гангстеров ради денег, или мести, или развлечения, и уж точно не из принципа, — только ради одного: любви. До Аланы он бы до такого прозрения не дошёл. У Нины есть парень, о котором Алим и не знал, парень, который ради неё сделает что угодно — даже высунется под пули, лишь бы свалить главаря банды и его главных людей. Это снова «Ромео и Джульетта», «Когда Гарри встретил Салли», «Бонни и Клайд»; это то, от чего вращается мир, даже если некоторым парням, вроде Орландо, нужно прожить полжизни, чтобы понять, что именно. Масуд и Спидо наверняка мертвы — так и должно быть, когда у Ромео в руках AR-15, а в сердце горит любовь. Семеро погибли, пытаясь помешать любви мужчины к женщине. Это эпос — на уровне лучших романов, где есть романтика, — и он уже не может дождаться, когда слепит из этого историю, от которой у Аланы распахнутся глаза.

Эта ночь — ночь серийных озарений, потому что теперь он понимает: если он расстреляет этих троих в спину, а потом каждому сделает контрольный выстрел — вторую пулю в голову, — он не сможет рассказать Алане о любви стрелка к Нине, вообще ничего. Байки, которыми он её очаровывает, — о странных и порой забавных поворотах его ежедневной работы по взысканию. Иногда там бывает убийство, но он никогда не сносил того, кто был бы великой романтической фигурой. Учитывая хамство и проблемы, которые некоторые девятиклассники доставляли Алане, она, возможно, даже потеплеет к рассказу о том, как он убил Джона, — но окаменеет, осознав, что он пристрелил и преданного, любящего стрелка, и его настоящую любовь, Нину. Если Орландо хочет отомстить за корешей и при этом разделить жизнь Аланы, пока она поднимается по лестнице образовательного истеблишмента к должностям, где будет распоряжаться многими миллионами долларов, он не смеет рассказывать ей о событиях этой ночи. Она неизбежно задумается, верит ли он по-настоящему в её любовь к нему и в свою любовь к ней; не настанет ли когда-нибудь — при каких-то ныне немыслимых обстоятельствах — момент, когда чувство долга перед корешами потребует от него убить собственную настоящую любовь. Такой трагедии никогда не случится. Орландо теперь — и навсегда — не способен на такую мерзость: она изменила его. Но ей не удастся вытеснить из памяти Орландо прежнего, того, каким он был до знакомства с ней. Подозрение. Подозрение отравляет отношения.

Но беда в том, что он не выносит мысли не поделиться с Аланой волнующей историей о романтическом стрелке, который в порыве страсти убил стольких, чтобы его настоящая любовь могла жить. Это будет лучшая история из тех, что он когда-либо рассказывал ей, — а она любит истории, всё-таки учитель английского. И вдруг ещё одно прозрение пронзает его восторгом: если он не убьёт этих троих, ради которых сейчас лежит в засаде, история, которую он потом расскажет Алане, будет ещё лучше, ещё более волнующей, — и она увидит, что Орландо и стрелок одного поля ягоды: два сияющих рыцаря, для которых любовь к женщине важнее всего остального, даже долга перед корешами.

Ох, но до чего же это противоречит кодексу — утилитарной этике, которая сформировала его жизнь в банде. Он может продолжать быть вышибалой и, без сомнения, по-прежнему будет наслаждаться работой, но если он не убьёт этих троих, он будет знать: он не всегда был верен гангстерскому символу веры. Пока он ждёт, пока слышит, как они приближаются, он лежит в мучении противоречивых эмоций, в терзании совести — и, не в последнюю очередь, в страхе: он не сможет объяснить новым хозяевам банды, почему один-единственный он выжил в яблоневом саду. Он прижимает пистолет плоско к сердцу. Рука стискивает оружие. Палец скользит с предохранительной скобы на спуск. Он выводит пистолет из-под дождевика. Убить или не убить. Мужчина, мальчик, женщина — проходят мимо, ничего не подозревая, подставляя спины под лёгкие мишени этому пятому среди четырёх трупов. И тут ему приходит в голову выход — ещё одно откровение, — и он смотрит, как они идут к «Сидру и соку», как проходят дальше, к ближайшему ряду мёртвых яблонь, как исчезают в ночи и дожде.

Он не был верен гангстерскому символу веры. Он оставил корешей неотомщёнными. Он может с этим жить.