Майкл знает: это предприятие погубили чиновники — власть у них была немалая, а мудрости никакой; его разорила нехватка воды, а теперь оно тонет в потопе, который никто даже не попытался направить в водохранилища. И всё же, когда он крадучись пробирается между «Целыми фруктами» и «Специальными продуктами», прижимаясь спиной к стене первых, строения кажутся ему чем-то большим, чем просто заброшенные коробки из бетона, вагонки и гофрированного металла: словно здания во сне — одновременно обыденные, как офисные, и в то же время зловещие, как храмы богам, неизвестным на Земле.

Глаза у него полностью привыкли к темноте. Фонарики, валяющиеся в грязи возле четверых убитых, мимо которых он только что прошёл, и лучи, скользящие по лужам, ничуть не испортили ночного зрения: он щурился, не позволяя свету взять верх. И всё равно густая мгла не проясняется до конца, и снова и снова он замирает, уловив тёмные фигуры, которые оказываются призраками.

Когда он был совсем маленьким — на четвёртом и пятом году жизни, — он боялся темноты. По причине, понятной лишь его надломленной матери, Бет, она мучила его настойчивыми уверениями, что отец, Лайонел, раздавленный городским грузовиком ещё до первого дня рождения Майкла, вернулся из мёртвых. Она говорила, будто Лайонел — уже гниющий, кишащий червями — по ночам следит за их домом, жаждет схватить сына, утащить обратно на кладбище и спустить в могилу, в тот гроб, из которого он выкарабкался, раздирая крышку когтями. Твой отец — злой и завистливый человек. Он не хочет, чтобы ты нюхал цветы, когда он уже не может; его бесит, что ты ешь пирог, когда он больше не способен ни почувствовать вкус, ни проглотить ни крошки. Если осмелишься выйти один после заката, рассвета ты уже не увидишь. Возможно, стук в окно был всего лишь мотыльком, которого тянуло на свет, а странные шорохи на крыльце — енотом, обшаривающим всё подряд по своей енотьей привычке, и, возможно, грохот на крыше устроила соседская кошка, гоняющая крысу, — но Мать всегда знала: это Лайонел пробует оконную защёлку, дверной замок, прикидывает, не годится ли дымоход как вход в дом. Слишком маленький, чтобы понять: его мать в лучшем случае психически больна, а в худшем — получает удовольствие, мучая ребёнка и загоняя его в нервную покорность, он прожил те два последних дошкольных года у неё под пятой и в тихом ужасе перед закатом. Чтобы придать правдоподобия своим бредням о ходячем мертвеце, она заплатила слесарю: на переднюю дверь поставили два засовных замка и на заднюю — тоже два, а на окнах усилили все защёлки. Каждый день, ещё до темноты, она совершала с Майклом ритуальный обход дома — проверяла, что каждый замок и каждая защёлка заперты. Она плотно задёргивала шторы, чтобы завистливый мертвец не мог увидеть сына и чтобы это зрелище не разожгло в нём ещё более яростную страсть к воссоединению. Маленький Майкл спал с ночником, а когда просыпался после полуночи, сгустившиеся тени в том или ином углу или тьма за приоткрытой дверцей шкафа принимали облик человека, на которого он мог смотреть десять минут, двадцать, полчаса, боясь движения, которое подтвердит: отец проник в дом.

Почти сорок лет спустя, давно избавившись от страха перед ходячими мертвецами, Майкл всё же настороженно относится к призракам, которые рождает эта дождливая ночь, потому что один из них может оказаться не призраком, а человеком с оружием. Дойдя до конца длинного здания, он смотрит на север — мимо заднего фронтона «Целых фруктов», — потом на юг, вдоль тыльной стороны «Специальных продуктов». На западе по-прежнему тянется бесконечная вереница мёртвых деревьев. Этот вид всё сильнее угнетает его, словно подтверждая теорию о том, что есть люди, которые создают и строят, и есть люди, которые умеют только разрушать — и вторые побеждают, потому что их работа требует меньше мысли и труда.

Алим, скорее всего, не свернул направо и не вошёл в «Целые фрукты», перед которыми лежат его мёртвые люди. Он не знает наверняка, прячутся ли там Нина и Джон и где именно их искать. Ему захочется отдалиться от места стрельбы, найти укрытие, откуда можно оценить обстановку. Он думает, что вместо семи корешей-прикрытия у него осталось всего трое — хотя на самом деле один. В любом случае он мыслит бандой: выбирает тактику, исходя из численного преимущества; в схватках один на один он не так хорош. Его выбьет из колеи и эта перемена обстоятельств, и то, что он не в состоянии понять, кто пришёл на помощь Нине и мальчишке. И не в последнюю очередь — сама обстановка ему чужая: его мир — город и пригороды, и единственное, что роднит этот сад с его привычной территорией, — разложение, уже случившееся и продолжающееся. Он привык входить в конфликт с дерзостью и бравадой, но здесь охота требует скрытности и терпения — перспектива, которая наверняка его нервирует. Поскольку он всегда считал себя выше других, ему будет спокойнее, если он буквально займёт высоту — точку, откуда можно смотреть сверху вниз и стрелять сверху вниз по общему двору, куда выходят фасады всех этих зданий, имея с высоты птичьего полёта обзор главных подходов, по которым кто-то может появиться, осторожно разыскивая его.

Когда ветер снова крепчает, Майкл смещается к югу — к тыльной стороне «Специальных продуктов».

* * *

Вдоль восточной стороны грязного общего двора, с севера на юг, стоят «Сидр и сок», «Специальные счета» и одноэтажное здание, служившее огромным гаражом для грузовиков и садовой техники. «Сидр и сок» обращено фасадом к зданию с вывеской «ОФИСЫ». Гараж стоит напротив «Специальных продуктов». Посередине «Специальные счета» — напротив «Целых фруктов», где четверо мертвецов распластались в своих просторных чёрных дождевиках; ветер раздувает плащи, как перепончатые крылья доисторических летающих рептилий, рухнувших сквозь время и небо. Чёткие белые лучи двух брошенных фонариков пересекаются греческим крестом с равными плечами — словно в иронической попытке увековечить покойников.

Из окна без стёкол в конце коридора на втором этаже «Специальных счетов» Алим наблюдает и общий двор, и широкие проходы по бокам «Целых фруктов». Проходы между другими зданиями вне его контроля. Однако если стрелок здесь, чтобы вытащить Нину и Джона, и если Нина с пацаном прячутся в «Целых фруктах», как будто бы указывает стодолларовая купюра, тогда он может попытаться вывести их через общий двор. Скорее всего, он не станет искать Алима и оставшихся людей банды: эти развалины не обыщешь бесшумно и в этой ослепляющей темноте, а любой свет сделает его лёгкой мишенью.

Алим не понимает, кто этот стрелок. Тип возникает из ниоткуда и палит, как Джон Уик в тех охренительных фильмах. Поскольку никому нельзя доверять до конца, Алим мог бы подумать, что кто-то из его корешей, ещё не дохлый — Спидо, Масуд или Орландо, — выносит весь ближний круг банды, чтобы расчистить себе путь наверх. Но голова у Спидо — кастрюля жидкой похлёбки, которая никогда не закипает как следует; он с такой же вероятностью вообразит себя вожаком стаи, как и решит сорваться в медшколу, чтобы стать кардиохирургом. Масуд любит котят: у него постоянно их три-четыре; когда они вырастают, годам к двум, он их убивает и берёт новых котят. Мужик, у которого мягкое сердце к котятам, — не мужик с политическими амбициями. Орландо Фиск покруче Спидо и Масуда, и ему нравится ломать людей, пока те не треснут. Однако в последние годы, пока его горяченькая училка и готовит ему как Джулия Чайлд, и как порнозвезда, Орландо живёт в отношениях, о каких он никогда не думал, что может рассчитывать такой уродливый коленолом, как он. Он одомашнился и не станет рисковать тем, что имеет, ради шанса получить то, чего он раньше, похоже, и не хотел. Алим ничего не понимает в сельском хозяйстве — хоть в яблоках, хоть в кукурузе, хоть в сое, — зато достаточно смыслит в денежном потоке, чтобы быть уверенным: хозяин мёртвого сада не потянет охранника, чтобы тот отгонял чужаков; да и вообще ни один охранник не станет хладнокровно в клочья разносить людей из какой-то версии винтовки ArmaLite, которой пользуется этот тип. Так кто же он, чёрт возьми?

Стоя у выбитого окна, ожидая, наблюдая, слушая дождь по крыше — будто тысяча часов одновременно отсчитывают время до чего-то страшного, — Алим сканирует ночь. Он высматривает стрелка, но снова и снова цепляется взглядом за четыре трупа и заставляет себя не терять бдительности, ждать движения. Он не боится. Он обеспокоен. Он готов признать: да, он обеспокоен. А кто бы не был обеспокоен на его месте? Даже бесстрашный киллер Джон Уик был бы обеспокоен. У Алима есть некоторые сомнения, лёгкая тревога — ровно та, какую почувствует мужчина с сильным инстинктом выживания. Он будет стоять тут, пока тип с полуавтоматической винтовкой не появится, — и тогда он откроет огонь или не откроет. По обстоятельствам может оказаться разумнее затаиться и ждать рассвета. Если Спидо, Масуд и Орландо скоро появятся — на звук выстрелов, — Алим сможет крикнуть им сверху и сказать, что они ищут всего одного человека, — он почти уверен, что так и есть. Когда кореша пойдут на охоту, Алим останется у окна и поднимет тревогу, если стрелок начнёт красться по двору. Алим — эквивалент армейского генерала, а генералы лучше всего работают с высоты, наблюдая поле боя внизу, чтобы видеть картину конфликта целиком.

* * *

«Специальные продукты» такие же большие, как «Целые фрукты», но здесь есть второй этаж. На первом этаже окон нет. Снаружи Майкл видел окна наверху. Сзади отсутствует большая подъёмная рулонная дверь, но на фронтонной стене спереди нет широкого проёма. Он уверен, что Алим не прячется здесь: тот бы убежал подальше от места, где на его глазах все его кореша отправились на тот свет. И всё же Майкл действует осторожно: AR-15 в правой руке, приклад зажат между рукой и боком. Фонарик в левой руке выпускает лезвийно-тонкий луч между пальцами, которыми он прикрывает свет; на мгновение этот луч раздвигает тьму и показывает, как буря вваливается внутрь и возится с бесцветным хламом — мелкими формами, которым не сразу подберёшь названия.

Справа — большая шахта, с одного края открытая. Ворота и кабина исчезли, но свисающие подъёмные тросы, роликовые башмаки-направляющие и куча противовесов, рассыпавшихся по полу, подтверждают: когда-то здесь был грузовой лифт. В правой стене вмонтированы стальные скобы аварийной лестницы, хотя должен быть и другой, более удобный путь наверх.

Он отворачивается от шахты и бредёт по щиколотку в этом озерце, ведя ступнями по бетонному полу, чтобы меньше шумела вода. Когда что-то мешающее обвивает левую ногу, он думает: змея, — но это всего лишь кабель, от которого он быстро освобождается. В правом переднем углу здания, за проёмом без двери, закрытая лестница с широкими ступенями ведёт на второй этаж. Майкл выключает свет и стоит ослеплённый, прислушиваясь: не слышно ли чего-нибудь кроме его дыхания, тяжёлых ударов сердца и бесконечного шелеста дождя. Он медленно поднимается в вертикальной темноте, и хотя должен бы тонуть в усталости и страхе, он почти невесом — как чёрный дым, поднимающийся по закопчённому дымоходу; словно новая жизнь, которой он живёт всего пять дней — с тех пор, как очнулся от смерти или от чего-то очень на неё похожего, — испаряется из него.

* * *

Перебегая от дерева к дереву, Орландо Фиск проходит вдоль боковой стены здания слева от него, а потом выходит на открытое пространство, над которым нависают другие строения. Два фонарика кладут яркие конусы света на землю. Повсюду лежат бесформенные тела, которые можно было бы принять за кучи чёрных мусорных пакетов, если бы один луч не упирался в лицо и не вызывал из неподвижного взгляда две янтарные вспышки с красными ореолами — как звериный отблеск глаз койота, навечно пойманного светом фар, когда он перебегает шоссе. Другой конус высвечивает умоляющую ладонь и золотые часы на запястье.

Орландо продолжает двигаться вдоль завесы деревьев — прочь от места бойни, к зданию, над парадной дверью которого написано «ОФИСЫ». SIG P245 он держит двумя руками, настороже, выискивая любое движение в бесформенной ночи, и гадает: кто уложил этих четырёх корешей — и зачем. Говорят, у Нины есть «тридцать восьмая»; но выстрелы, которые он слышал, были слишком громкими, резкими и частыми, чтобы это был пистолет. Никто из первосортных крутышей из окружения Алима не повернёт против него — или друг против друга. До Орландо доходили слухи, будто Антуан замышляет переворот, но тот идиот не знает, что они уехали за Ниной и пацаном на два округа к югу. Миновав «ОФИСЫ», Орландо выходит из-за деревьев, торопливо пересекает открытое место и прижимается к задней стене этого здания.

Он изучает темноту и ждёт, чтобы интуиция подсказала, что делать, — но его обычно надёжная интуиция будто онемела. Он пытается сложить услышанное и увиденное в цельную картину, но ничего не сходится. Это самое худшее: понимать, что тебе нужно кого-то убить, и при этом не иметь понятия — кого именно.

И всё-таки Орландо двигается — просто потому, что такова его натура: в движении ему всегда безопаснее, он всегда выбирает действие, а не бездействие. Добравшись до отсутствующей рулонной двери с тыльной стороны третьего здания, он замечает тусклое свечение в этом тёмном, неосвещённом, пещерном пространстве. Бледный луч проходит слева направо, потом справа налево. Он так узок, что почти не даёт засветки, и Орландо не может разглядеть фигуру — не то что понять, свой там или чужой. Свет где-то у дальнего конца здания, но Орландо не может сообразить, вошёл ли носитель луча отсюда, с западного входа, или только что шагнул внутрь с восточной стороны. Луч резко уходит вправо и на миг замирает, упершись во что-то. Когда свет гаснет, Орландо опускается на одно колено, прижимаясь левым боком к раме большого проёма; он делает себя как можно меньшей мишенью, но сохраняет позицию для выстрела — на случай, если луч снова вспыхнет и человек с ним двинется сюда.

* * *

Майкл выходит наверху с лестницы и отступает в сторону.

В какой бы комнате он ни оказался, воздух движется прохладными потоками и несёт запах дождя — очевидно, входит через одни выбитые окна и выходит через другие. Даже ночь без луны и звёзд светлее, чем закрытое помещение без света; вскоре он начинает различать смутные прямоугольники — там, где ночь дышит сквозь комнату. По мере того как он продвигается к фронтальной части здания, осколки оконного стекла на полу потрескивают под ногами.

Шорох его настораживает, но прежде чем он успевает щёлкнуть фонариком, мягкое ху-ху-ху-у-у объясняет источник звука: крылья местной совы, раздражённой незваным гостем и устраивающейся на насесте. Эта ночная хищница дождётся, когда дождь стихнет, чтобы вылететь на охоту, но если её слишком потревожить — шумом или светом, — она может рвануть в окно с криком протеста. Если это большой рогатый филин с размахом крыльев в четыре фута, его внезапный взлёт будет целым представлением; Алим и единственный оставшийся бандит наверняка заподозрят, что местонахождение загадочного стрелка раскрыто.

Майкл осторожно идёт вперёд и останавливается в футе от окна, из которого видно общий двор и три строения к востоку от него. Прямо напротив — одноэтажное здание, похожее на гараж. Слева от него — «Специальные счета». На открытом месте между «Специальными счетами» и «Целыми фруктами» четверо мёртвых раскинулись вокруг пересекающихся лучей фонариков — как священники сатанинского культа в чёрных рясах, распростёршиеся ниц в ожидании демонического присутствия, которое вот-вот явится на перекрестье света в ответ на их призыв.

Если Майкл правильно понимает психологию Алима, тот скорее всего на втором этаже «Специальных счетов». Там лучший обзор всего двора — и особенно удобно следить за «Целыми фруктами», где он, похоже, понимает, что спрятались Нина и Джон.

На фронтонной стене второго этажа три окна. Стёкол давно нет ни в одном. Майкл стоит под углом ко всем трём. Самый ясный обзор у него на южное окно, среднее он видит терпимо, а самое дальнее почти не даёт ему ничего. Если ему повезло настолько, что он верно предугадал реакцию Алима на смерть четырёх лейтенантов, возможно, удача ещё немного побудет с Майклом — ровно настолько, чтобы отправить Алима Саттера к остальным, в Ад.

Сова снова шевелит крыльями и царапает когтями свой насест.

Сырой сквозняк продолжает течь из ночи через комнату. Воздуху будто бы присущ слабый запах крови, но это лишь плод воображения и его иррационального — но вполне человеческого — чувства вины за то, что он убил даже тех, кто убил бы его.

Дождь косо забивает внутрь и дробно стучит по полу. Майкл переводит внимание с ближнего окна «Специальных счетов» на среднее — и именно там наконец замечает движение, силуэт. Слишком нервный или слишком жаждущий мести, человек не может удержаться на благоразумной дистанции. Алим это или тот другой ублюдок, с которого ещё не спросили, — это один из них, и его нужно убрать. И вот он действительно высовывается из окна, чтобы быстро и получше глянуть на север и на юг. Капюшона на нём нет — и сомнений больше не остаётся. Алим.

Майкл вскидывает винтовку, берёт упреждение и выжимает четыре быстрых выстрела. Первый попадает — может, только в левое плечо; после второго начинается крик, но с третьим он обрывается — то ли третий тоже лёг, то ли нет. Четвёртый выстрел уходит впустую — в то место, где Алим только что был.

Оглушённая треском выстрелов, сова мечется по комнате, словно перьевой щёткой обметая стены; Майкл пригибается, и птица находит окно, улетая прочь в поисках более безопасного укрытия.

Алим либо мёртв, либо выведен из строя и в очень плохом состоянии, но восьмой всё ещё где-то там. Видел ли он, что только что произошло, или ему приходится ориентироваться лишь по звуку, — он, скорее всего, понимает, откуда Майкл стрелял. В зависимости от того, насколько у него остался аппетит к столкновению после всего случившегося, он может уже идти сюда. Значит — уходить. Сейчас. Быстро.

Майкл возвращается к лестнице. Включает фонарик. Пускает его катиться вниз по старым, перекошенным ступеням, чтобы осветить путь. Он быстро следует за вращающимся пятном света: левая рука на цевье и кожухе ствола, правая — на пистолетной рукояти, палец едва касается спуска. На площадке он ногой снова отправляет фонарик катиться — вниз, по нижнему маршу. Внизу он снимает одну руку с AR-15, подбирает фонарик из мутной воды, щёлкает выключателем, прячет его в глубокий накладной карман куртки.

Зайдя в здание с тыльной стороны, он выходит через фронт, ступая на общий двор и ведя винтовкой влево-вправо. Никого. Никого явного. Он не пойдёт к «Специальным счетам» и не полезет на второй этаж, чтобы убедиться, что Алим мёртв. На это нет времени, и риск слишком велик. Если Алим не мёртв, он будет мёртв через минуты: истечёт кровью. Некому вызвать скорую помощь, некому оказать помощь, и рядом нет никого, кто успел бы его спасти. Майкл движется быстро, уворачивается, пригибает голову, делая себя настолько трудной мишенью, насколько умеет, и идёт к «Целым фруктам» по соседству. Один тип всё ещё где-то рядом, но искать его — игра дураков: на раскисшей земле, которая не держит след, среди этих зданий, образующих трёхмерную паутину ловушек. Пусть враг ищет. Ублюдок знает, где спрятались Нина и мальчишка, — значит, пойдёт туда же, куда идёт и Майкл; место финальной схватки предопределено, пусть даже исход — нет.

Он обходит четверых мёртвых гангстеров, подсвеченных перекрёстным светом, и решительно входит в «Целые фрукты»; компас на краю поля зрения теперь горит кроваво-красным. Он забирает фонарик и держит его свободно в той же руке, которой сжимает переднее цевьё винтовки, — это не идеально, но другого выбора нет. Он шлёпает по мелкой воде и добирается до ряда комнат справа, к двери, от которой стрелка компаса начинает пульсировать. Он распахивает дверь.

— Это я, Майкл.

В поток света вздувается полоса непрозрачного пластика. Обваливается подгнившая плита фанеры. Нина, а затем Джон выползают из-под того, что выглядит как сплошная масса мусора. Вид матери и сына пробуждает в Майкле чувства, которых он до конца не понимает, — и они говорят о большем, чем просто удовлетворение от того, что он сделал для них то, чего Шелби хотел бы сделать, если бы остался жив.

Что бы он ни чувствовал и что бы это ни значило, обдумывать это придётся потом — когда они выберутся из сада и направятся к убежищу, где можно будет безопасно оставить прошлое позади. Там же он сможет понять, как использовать свой дар, чтобы распутать спирали разрушения, которыми человечество обмотало само себя за десятилетия прогресса — от разума к неразумности.