Алим и Куба без фонарика, но они уверены в своих звериных инстинктах, в хищных навыках. Они — мужики среди мужиков, тестостероновые шагающие версии семидесятитонного морского танка M1A1, как в том клёвом фильме: разносят к чертям любого тупого ублюдка или суку, кто окажется на пути, всё время прут вперёд, всё время берут территорию. Ночь их не пугает. И буря — тоже. Главное — двигаться дальше на юг, к концу сада, к захолустному городишке, который для Нины — единственная надежда на помощь. В любую минуту она с мальчишкой должны показаться впереди, шлёпая по грязи, — ни у неё, ни у него не хватит выносливости, чтобы убежать от преследователей.

Хотя вся древесина здесь мёртвая, сад напоминает Алиму джунгли в Сальвадоре — там он в последний раз был среди такого количества деревьев. Он человек бывалый. В Сальвадоре был дважды, в Колумбии — один раз, даже в Венесуэле. Когда-то главарь банды редко уезжал дальше, чем хватит на полбака бензина. Оставь свой район надолго — какой-нибудь идиот приберёт его к рукам, и потом придётся вырывать обратно, расплачиваясь кровью и деньгами. Теперь же мужику на месте Алима надо быть не только бойцом, но и дипломатом. Раз некоторым политикам и бюрократам выгодно открывать страну для ещё большего наркотрафика, банды из Центральной Америки работают повсюду — от пригородов до самой глубинки. Эти парни с мачете безумно жестокие, но даже они понимают: открытая война в бессмысленных разборках за мелкую территорию — плохой бизнес. Страна огромная и, по крайней мере в обозримом будущем, всё ещё достаточно богатая, чтобы прокормить несметные толпы трудолюбивых преступников. Чтобы в больших городах договариваться о взаимовыгодных границах сфер влияния, какие-то клёвые экземпляры из Госдепартамента, по собственной инициативе, время от времени отправляют таких, как Алим, на юг — в края с более влажным воздухом, с большим количеством змей и по-настоящему невероятными ордами крупных насекомых: мол, укрепляйте доверие, чувствуйте общность с коллегами по ремеслу.

Обычно такие конференции проходят в городах. Но однажды, в памятный раз, босс боссов, с которым Алим двое суток вёл переговоры, Пепе Бланко, принимал гостей на роскошном конном ранчо — на травяном плато в двести акров, окружённом джунглями. Дни были забиты обсуждениями, а длинные вечера отдавались пышным банкетам, залитым лучшими винами, в компании самых красивых юных девушек, которых разведчики Пепе находили и привозили на ранчо — либо выкупив у семей, либо убив тех родителей, кто оказывался слишком добродетельным для торга. На вторую ночь, в качестве развлечения, Пепе и его ближний круг увезли Алима и человека из Госдепартамента с плато — в джунгли, на поляну, куда доставили троих активистов, известных сопротивлением власти, которой заправляли бандиты, — для того, что Пепе называл «их покаянием». Молодой священник. Университетский профессор и довольно известный романист. Женщина-врач, работавшая с бедными и агитировавшая против наркотиков — и мужчин, которые их продают. Каждого из кающихся привязали к отдельному дереву по краю поляны. Высокие, душистые факелы почти не дымили, зато их ароматные испарения отлично отгоняли летающих насекомых. По земле и из пальмовых листьев пульсирующий свет вздымался, как сброшенные шёлковые вуали. На столах, накрытых белым льном с кружевными арабесками, лежало аппетитное разнообразие тапас, свежих фруктов и сыров. Dom Pérignon охлаждали в ледяных сундуках и разливали в изящные фужеры Lalique. Экскаватором выкопали три ямы — каждая футов шесть глубиной. И теперь шесть дюжих мужиков с лопатами стояли наготове, чтобы их засыпать. Врача, связанного по рукам и ногам, швырнули в могилу; она проклинала палачей, пока деловитые работяги набрасывали на неё влажную землю, а потом начала выкрикивать имена своих детей — и исчезла под сырой, свежеразвороченной почвой. Пепе и его гости потешались от души, хотя человек из Госдепартамента, Т. Денби Дэнфорд, выразил озабоченность. Он сокрушался, что такая жестокость излишня, когда пуля в затылок дала бы тот же результат, что и погребение заживо. Но когда даже Денби понял, что его брезгливость оскорбляет участников и портит им настроение настолько, что вполне могут выкопать и четвёртую могилу, он прикусил язык, включил обаяние и спасся очередной порцией шампанского. Вскоре даже приглушённых криков из могилы врача уже не слышали. Когда работяги закончили её засыпать и утрамбовали землю, классический гитарист и барабанщик на бонго играли праздничную музыку, пока не пришло время хоронить профессора, который вдобавок был популярным романистом. Его закопали вместе с экземплярами собственных книг; он орал вызывающие обвинения, употребляя слова, которые ставили в тупик и Алима, и почти всех вокруг. Наконец рот набился землёй, и дышать ему стало нечем — после чего музыканты с воодушевлением вернулись к инструментам. Молодой священник оказался, безусловно, любимцем гуляк. Он вызывал самый громкий смех, когда, пока лопаты работали до пота, перешёл на «Отче наш», особенно — когда произнёс слова, которые Христос сказал, когда в Него вонзали гвозди: «Отче, прости им, ибо не ведают, что творят». Вечер был незабываемый — праздник ценностей, которые их объединяли, гульба на скрепление братства. Алим был в восторге, горд тем, что он Пепе брат от другой матери, полон надежд на будущее, переполнен честолюбием. Когда они вернулись в большой дом на поросшем травой плато, ему предложили провести ночь с шестнадцатилетней девушкой Маргаретой. Он сказал Пепе, что два дня, проведенные в этом месте, закалили его, как закаляют сталь, чтобы получился лучший меч; теперь он стал таким суровым человеком, что может нанести непоправимый вред одной возлюбленной; поэтому, принимая во внимание здоровье Маргареты, было бы лучше, если бы ему была предоставлена и вторая девушка, чтобы ни та, ни другая не были уничтожены навсегда в процессе его удовлетворения. Это шутливое бахвальство привело Пепе в восторг. Семнадцатилетнюю Селену отправили в комнату Алима вместе с Маргаретой. Он пользовался ими хорошо, долго и без всякого уважения, но когда, наконец, они ушли от него перед рассветом, он так и не смог заснуть, осознавая, что самые возбуждающие и волнующие моменты этой ночи были связаны не с этими похотливыми девицами, а с тремя людьми, лежащими на глубине шести футов под землей джунглей без использования гробов.

Теперь, в этом саду мёртвых деревьев, где «Macarena» больше не отдаётся эхом, промокший до нитки — потому что дождевика нет, — с ботинками, облипшими грязью и тяжелеющими с каждой минутой, с четырьмя заглохшими машинами, которые ещё надо как-то чинить, заводить и увозить, с кучей — до восьми — брошенных телефонов, которые нужно подобрать, Алим дошёл до предела терпения. Он больше не хочет насиловать Нину вместе с Кубой и больше не хочет смотреть, как Куба разбирает её на части часами. Ярость на упрямую бабу, поставившую его в такое положение, горит в голове с такой силой, что сожрёт его, если он не заставит её заплатить, — горит так же жарко, как гнев Пепе Бланко, который заставил того праведного, гордого мужика расправиться с врачом, романистом и священником так, как он расправился. Ни пуля в голову Нине, ни сотня ударов ножом не исправят ущерба, нанесённого его гордости. Его удовлетворит только одно: закопать её живьём.

Она и мальчишка. Джон видел, как его мать вообще не уважает отца и как Алим унижен упрямой женщиной. После стольких лет рядом с Ниной пацан наверняка заразился её упёртостью. Втянуть его в банду, попытаться перевоспитать этого мелкого засранца, выученного в какой-то христовой школе, и вбить ему в голову суровую правду жизни — ту, что каждый день лежит на улице, — это всё равно что Цезарю усыновить Иуду до того, как Иуда воткнёт ему нож в спину. Или кто там его воткнул Цезарю, если это вообще Цезарю воткнули, а не тому мужику, который на скрипке играл, пока Рим горел, или, может, Пэриса. В любимом сериале Алима у этого жёсткого главаря банды есть восемнадцатилетний сын — ещё беспощаднее старика, зато верный, железно верный. Алим теперь видит: в его случае жизнь не будет как по телевизору. Джон — гнутый гвоздь, так криво согнутый матерью, что его уже не выправишь и не вобьёшь нормально — пользы ноль. К тому же пацан играет в бейсбол. По мнению Алима, бейсбол — ссыкливый спорт, не лучше поло или волейбола. Настоящие мужики в теме футбола и баскетбола. Жизнь слишком коротка, чтобы таскать пацана на бейсбол или смотреть, как он там подаёт. И Джон берёт уроки пианино — инструмент, который Алим одобрить не может. Пианино — и ему сразу мерещится Либераче, покойник, которого его бабка слушает на виниле, — и Элтон Джон. Ему не надо, чтобы кореши решили, будто пацан ходит по другой стороне улицы. Отцовство — не то, как его рисует телевизор. Алим клюнул на это телепапашество, потому что в нём есть сентиментальная жилка. Сентиментальная жилка может тебя убить. Суку и щенка — в яму, засыпать, утрамбовать, и тогда жизнь снова станет нормальной.

Впереди, на востоке, в темноте внезапно рождается яркое пятно. Луч высвечивает бесформенный тёмный силуэт Кубы, потом переходит на лицо Алима. Свет быстро скользит вниз по его телу и лужицей замирает у ног, когда к ним подходит Хаким Макуда вместе со своим главным корешем Карлайлом Шарки.

— Мы подумали, может, это вы — они, — говорит Хаким.

— Откуда у вас фонарик? — спрашивает Алим.

— Держим один в Aviator, на всякий случай, — говорит Карлайл.

Хуже всего в характере Хакима — косое чувство юмора; оно и проявляется, когда он выдаёт:

— Никогда не знаешь, где окажешься: в мёртвом саду ночью, в бурю, колёса умерли, и ещё суку надо найти.

— Часто такое бывает, да? — спрашивает Куба, подыгрывая Хакиму.

— Достаточно часто, чтобы я никуда не ходил без своего сукоискателя, Карлайл. Если бы он был последним мужиком на Земле, а где-то во Франции оставалась одна женщина, Карлайл бы учуял её точное местоположение.

— И я бы знал, что с ней делать, — заверяет Карлайл.

С запада, из деревьев, набухает ещё один свет, потом ещё один: приходит Джейсон Джеймс со своим главным корешем Спидо Хикамом — теперь уже кворум.

Орландо Фиск и Масуд Айуб, скорее всего, вернулись на шоссе — патрулировать периметр сада.

— У всех, блин, фонарики, — говорит Куба.

Очевидно, что кроме фонариков у всех ещё и дождевики с капюшонами — у всех, кроме Кубы и Алима.

Не давая никому это прокомментировать, Алим возлагает вину за своё положение туда, где ей и место.

— Не думали, что придётся под дождём тут горбатиться, суку выслеживать. Мы думали, на блокпосту её прижмут.

— Не прижали, — говорит Хаким.

— Да неужели.

Карлайл, у которого, похоже, чувство юмора отсутствует в принципе, говорит:

— Хотел бы я и правда учуять суку, Алим, но это просто Хаким тупит.

— Какого хрена с нашими колёсами? — говорит Спидо Хикам. — У всех разом сдохли.

— Не знаем, — говорит Куба.

— Карлайл склоняется к сверхъестественному объяснению, — говорит Хаким.

— Я сказал «неестественному», — поправляет Карлайл. — Это не значит привидения и всякое такое дерьмо. Я не из таких идиотов.

— Тогда ты о чём? — спрашивает Куба. — Космические пришельцы?

— Я о том, что мы не знаем, что тут вообще происходит, — говорит Карлайл. — И не надо идти вслепую в эту хрень.

— То есть свалить, убежать, как испуганные? — говорит Куба. — Ты сейчас не как «Виг» разговариваешь. Это базар «Бладс», базар крабов.

Крабом они иногда называют «Крипсов», и Карлайл обижается.

— Не подъёбывай меня, Куба. Я не боюсь ничего больше, чем тигр обоссытся, увидев свою тень.

— Нормально ты заплёл, бро, — говорит Хаким. — Перевод будет?

— Не базарь как торчок, — отвечает Карлайл, не желая признавать, что переводить тут, по сути, нечего. — Ты и так понял, что я сказал.

Спидо Хикам меняет тему.

— А эти сараи, упаковочные цеха — как их там — что насчёт них?

— Какие упаковочные цеха? — спрашивает Алим.

— За следующим рядом деревьев. Там дохрена нор — она могла залечь.

Алим качает головой.

— Нина не из тех, кто в нору залезет. Она будет двигаться дальше.

— Ну да, — говорит Джейсон Джеймс. — Допустим, она дальше и двигается.

— Я только что это сказал.

— Тогда нам весь мир надо прочёсывать, — продолжает Джейсон. — Это так или это так? Допустим, сука всё-таки заляжет — тогда остаются только эти здания. Врубаешь математику?

— Логично, — говорит Куба.

— Почему я так сладко сплю по ночам, — говорит Хаким, — так это потому, что у нас есть Джейсон: у него мозги молнией, он всё просчитает.

— В Вегасе мне больше не дают играть в блэкджек, — сообщает Джейсон.

— Ладно, — говорит Алим. — Покажи мне эти упаковочные цеха.