Шезлонг стоит низко над полом, что облегчает перенос на него бесчувственного адвоката; теперь он лежит на спине в центре бывшего спортзала — и в бесчисленных отражениях отражений, как целая армия спящих клонов. Руки свисают с мебели, ладони лежат на полу вверх. Запястья стянуты к ножкам шезлонга длинными пластиковыми стяжками. Он что-то бормочет, невнятно мычит — до возвращения в сознание остаются считаные минуты.

Калафас никогда не бывает без Springfield Armory .45 Tactical Response Pistol, второго пистолета, который нельзя связать с ним, аэрозольного баллончика с хлороформом, выданного агентством, и боевого ножа с выкидным лезвием. Кроме того, при нём всегда четыре пластиковые стяжки; за время его жизни мир стал таким, где подобные удобные средства удержания всё чаще оказываются необходимы для ведения дел.

С детства Дуранд Калафас верил: к неожиданным возможностям надо быть готовым. Ему было тринадцать, когда он начал носить нож — простой выкидной. Спустя неделю после своего пятнадцатилетия он нашёл ему занятное применение. В июле он гостил у бабушки, Джейн Джоунз, в сельском Огайо. Джейн была клише: искрящиеся глаза, белые волосы, печёт печенье, готовит пироги, носит фартук; её неизменный и унылый распорядок подтверждал то, во что Калафас иногда тогда верил, — что он единственный настоящий человек в мире, а все остальные лишь плод его воображения. Бабушка жила в викторианском доме с обильной резной отделкой, с напольными часами в передней, маятник которых мерно качался в холле, с вязаными ею накидками на подлокотниках и подголовниках кресел, со сладенькими афоризмами, вышитыми и вставленными в рамки на стенах. За домом тянулся лесок, где Калафас, во время одной из своих вылазок, встретил шестнадцатилетнего мальчишку по имени Билл Смит — такой же плоский персонаж, как случайная роль в плохо написанном телешоу, ровно как бабушка Джейн. На нём были тяжёлые туристические ботинки, гольфы до колен, шорты цвета хаки с накладными карманами, белая футболка в пятнах пота, брекеты для выравнивания зубов и очки в роговой оправе под черепаху. Он нёс книгу о грибах — со ста семьюдесятью цветными иллюстрациями самых распространённых разновидностей. Он сказал, что станет микологом, биологом, специализирующимся на грибах. Он не просто интересовался грибами — он был ими одержим. Он решил, что и Калафас тоже помешан на грибах, будто иной причины быть в лесу не существует. Калафас больше часа ходил за начинающим микологом, ожидая, что этот князь ботаников станет полупрозрачным — и тем подтвердит, что он всего лишь приснившееся присутствие в приснившемся мире, выдуманное для того, чтобы развлекать Калафаса. Когда Билл нашёл колонию cortinarius alboviolaceus — съедобного гриба, который он объявил вкуснейшим, — и начал собирать их в пластиковый пакет, Калафасу пришло в голову проверить реальность Грибного Билла, собрав его. Хотя он был на год младше юного миколога, Калафас был гораздо сильнее. Он выхватил выкидной нож и бросился на ошарашенного мальчишку, одним яростным взмахом перерезал ему горло, а затем вогнал лезвие между рёбер — в сердце ботаника. Некоторое время он сидел рядом с трупом, ожидая, что тот растворится, исчезнет, — но этого не произошло.

Тогда-то он и начал пересматривать свою веру в то, что он единственный настоящий человек в мире. Если Билл Смит реален, значит, реальны и те, кто найдёт его тело, и полиция, которая будет расследовать убийство. Пятнадцатилетний мальчишка вроде Дуранда не стал бы первым подозреваемым в таком деле. И всё же он принял меры, чтобы подозрение в принципе не упало на него. Он стянул с Билла Смита шорты хаки и бельё, отрезал главный признак того, что ботаник был мужчиной, унёс отрезанное поглубже в лес и бросил через щель в скальном выступе — в недоступную пещеру внизу. Теперь власти будут искать какого-нибудь взрослого извращенца с жуткой коллекцией гениталий в домашней морозилке или в банках с формалином. Свежий мальчишка, приехавший из Колорадо, никого бы не заинтересовал. Он вошёл в лес с голым торсом, в кедах и обрезанных джинсах, и ему нужно было избавиться от крови, которой он испачкался. Сквозь деревья протекал ручей и по пути подпитывал купальную заводь. Калафас вымылся в прохладной воде, пахнущей мхом, и сидел на лугу, пока солнце не высушило ему волосы и одежду. Несмотря на удар по его философии жизни, который нанесли эти события, когда он вернулся в викторианский дом, бабушка по-прежнему казалась ему выдуманной фигурой из убогой теледрамы.

Спустя все эти годы самый свежий Билл — Картер Вудбайн, эсквайр, — стонет, открывает глаза и катает голову по шезлонгу из стороны в сторону. Из носа, измученного хлороформом, течёт прозрачная водянистая слизь. Он пытается пошевелиться, но руки, стянутые стяжками, не дают ему приподняться.

Стоя над шезлонгом, Калафас ждёт, пока пленник окончательно очнётся и начнёт изливать своё негодование потоком ругательств. Он привлекает внимание Вудбайна, постукивая тому по лбу, как по двери.

— Есть кто дома?

Легкомысленный характер этой дерзости наконец-то тревожит самоуверенного адвоката, и его судорожно перекошенное выражение возмущения сходит на нет, уступая место страху. Раньше он никогда не терял дар речи — ни как служитель закона в зале суда, ни как заботливый покровитель, снабжающий капиталом и связями визионеров-предпринимателей из индустрии фармацевтики чёрного рынка. Однако, когда Вудбайн смотрит Калафасу в глаза, он видит там нечто, что заставляет его умолкнуть и от чего он не в силах отвести взгляд.

— У меня твой iPhone. Мне нужен код доступа, — говорит Калафас.

Вообще-то телефон Вудбайна может и не понадобиться, потому что Bentley, вероятно, можно найти иным способом, чем по сигналу AirTag. Но Калафас человек предусмотрительный: он всегда предпочитает иметь запасной план на случай, если стопроцентная уверенность вдруг окажется не такой уж стопроцентной.

Вместо того чтобы назвать код, адвокат спрашивает:

— Сантана?

— Мёртв.

— Харрис?

— Мёртв.

— Если я дам код?

Калафас с удовольствием отвечает:

— Мёртв.

— Тогда с какой стати мне сотрудничать?

Они оба знают ответ. В этой крепости, в остальном пустой, с ультрасовременной шумоизоляцией и тройными стеклопакетами, доработанными пулестойкой ламинацией толщиной в четверть дюйма, звуки внешнего мира не проникают внутрь. Никакая громкость крика, поднятого в этих комнатах, не привлечёт внимания кого бы то ни было за стенами.

Калафас говорит просто:

— Ты настолько любишь боль, что хочешь, чтобы я провёл ночь, причиняя её?

Вместо ответа на этот вопрос Вудбайн называет код доступа к телефону. Когда он отвечает ещё на несколько вопросов и чувствует, что короткий допрос подходит к концу, его глаза мутнеют, наполняясь тем, что могло бы быть мрачной, горькой печалью. Единственный свидетель любой его слабости — человек, который сейчас его убьёт, но адвокат проглатывает мольбу о пощаде, которую отчаянно мог бы произнести. Какую бы высокомерную самоуверенность ни вбили в него в Гарвардской юридической школе, мачизм он приобрёл не там. Годы общения с такими, как Сантана и Харрис, по-видимому, внушили ему идею, что правильный ответ на близкую и неизбежную смерть — суровая стойкость, пусть даже наигранная. Он говорит только:

— Я хочу понять.

— Понять что?

— Вы — АВБ.

— Они мне платят, да.

— Вы верите в Новую истину.

— В той мере, как я её понимаю.

Калафас тянется под пиджак и достаёт из кобуры на ремне у левого бедра пистолет — тот самый, из которого он стрелял в людей, у которых сейчас на кухне наступает трупное окоченение.

Вудбайн поворачивает голову вправо и смотрит на уходящее вдаль множество лежащих Картеров Вудбайнов в зеркальной стене. Возможно, он разглядывает эту бесконечность «я» — и переосмысливает своё презрение к тем, кто верит в бессмертную душу и жизнь вечную. Обращаясь к отражениям Калафаса, он говорит:

— Значит, мы союзники.

Калафас поправляет его:

— В этой игре союзников не бывает.

— Я уже предлагал вам три миллиона.

Калафас, позволив себе вздох, говорит:

— Дело не в деньгах, хотя, разумеется, я буду рад их получить.

— Не в деньгах? Тогда в чём?

— В счёте. Дело в счёте.

Повернув голову и глядя прямо на своего палача, Вудбайн выглядит так, будто его без нужды обременяют, будто несправедливо, что, задавленный ужасом и отчаянием, он ещё должен находить в своей душе место для тревоги, которая называется недоумением.

— Счёт? Мы встретились меньше получаса назад. Что я вам сделал? Какой счёт вы со мной сводите?

— Я не это имею в виду под «счётом», — говорит Калафас и стреляет ошарашенному пленнику в лицо.

Он убирает пистолет в кобуру, достаёт из кармана пальто пару перчаток и натягивает их. Это не тонкая кожа, которая могла бы возбудить кого-нибудь, у кого есть особый фетиш. Девяносто два процента хлопка, восемь процентов спандекса — для того, чтобы протереть поверхности, которых касался Калафас, и не оставлять новых отпечатков. Поскольку он почти ничего в этих апартаментах не трогал, ему нужно меньше двух минут, чтобы закончить.

Уверенный, что в эту ночь — между одной охранной компанией и другой — здание не охраняется, что камеры ослеплены, видеорегистраторы выключены, а сигнализация лишена голоса, Калафас выходит из апартаментов и проходит через офис мёртвого адвоката. В приёмной он набирает на клавиатуре лифта цифры, которые видел у Сантаны. Спускается на первый этаж и идёт из вестибюля по коридору к заднему тамбуру. В гараже он направляется к кабинке парковщика, где на перфорированной панели висит запасной ключ от украденного Bentley; он кладёт его в карман. Возвращается в тамбур, где висит его дождевик. Надевает его, натягивает капюшон и выходит в ночь через заднюю дверь.

Хотя у некоторых других заведений есть внешние камеры наблюдения, а дорожные камеры смотрят на многие — но не на все — перекрёстки, он умеет их замечать, точно оценивать их сектор обзора и избегать большинства. Окружным путём, укрытый плащом и капюшоном, с отвёрнутым лицом, переходя улицы посередине квартала, чтобы не попадать в кадр на перекрёстках, пользуясь узкими служебными проходами между зданиями, где нет дверей, а значит, и камер, он возвращается на парковку у ресторана, где оставил свой седан.

В АВБ никто не ждёт отчёта о его встрече с Картером Вудбайном раньше завтрашнего утра. Если Калафас прав насчёт того, что, помимо трёх миллионов долларов, спрятано в тайнике Bentley, который адвокат так отчаянно хотел заполучить, если он сумеет найти транспондер в выдолбленном изнутри пакете с купюрами — а он сумеет, он найдёт, считаные минуты, — тогда он разыщет и убьёт Майкла Мейса задолго до утра. Однажды умершего беглеца можно сделать мёртвым ещё раз — на этот раз навсегда. Кем бы ни стал Мейс, какие бы дары ни дала ему Сингулярность, он не бессмертен: будь он бессмертен, он бы не бегал, спасая собственную жизнь. Когда Мейс снова будет мёртв — а это случится до рассвета, — убийства Вудбайна, Сантаны и Харриса можно будет повесить на него. А сделав это, Калафас выиграет приз из всех призов.

Он не сомневается: это высший уровень игры, и его суммарный счёт, набранный за годы, скоро сделает его хозяином игры. Здесь есть все знаки — их нужно лишь прочитать. Великий клад почти у него в руках. Вместе с кладом спрятано нечто тайное — волшебный ключ, Ковчег Завета, кристалл бесконечной силы, единое кольцо, властвующее над прочими, что угодно, — владение чем и составляет самую суть игры. И охраняет этот ключ или ковчег, или кольцо Мейс — с силами, которые одолеют любого, кроме самого умного и упорного игрока. А это Дуранд Калафас. Здесь есть все знаки — их нужно лишь прочитать. Этот мир по-своему реален, но это виртуальная реальность, симуляция, созданная существами более высокого порядка. Мир — игра. Те, кто живёт в этой конструкции, столь же живы, как Калафас; они не воображаемые, как он когда-то считал, — и для одного из них существует игра, которую можно выиграть, и приз.

За рулём своего автомобиля он откидывает капюшон и заводит двигатель. Он включает навигационную систему, в которой есть функции, доступные только Агентству внутренней безопасности. На экране появляется список ранее введённых адресов. Не обращая на него внимания, он вводит: БЕЗОПАСНЫЕ ДОМА / ОКРУГ ЛОС-АНДЖЕЛЕС. Система выдаёт новый список из восьми точек; три помечены звёздочками — значит, они сейчас используются: либо там укрывают беглецов, которых агентство желает защитить, либо это тайные центры допросов, где агенты выпаривают информацию из врагов государства. Он выбирает одну точку, отказывается от голосовых подсказок, нажимает «старт», и первые указания появляются белыми буквами на лобовом стекле.

Предостерегая себя от самоуверенности и напоминая себе про уважение хитрости тех, кто сконструировал это испытание, он выезжает с парковки — в ночь, в дождь, в город, — навстречу надежде на триумф, навстречу бегству из игры, навстречу новой жизни, в которой сыгранный становится игроком в более высокой — и истинной — реальности за пределами этой.