Дуранд Калафас равнодушен к большинству людей. Их жизни ему неинтересны. По его оценке, их убеждения по большей части глупы, а их страсти утомительны. Никакой судьбы у них нет, кроме как работать, платить налоги, потреблять и умирать — желательно при этом не создавая лишних проблем. В мире, устроенном по более разумному плану, таких было бы меньше — это один из базовых догматов Новой истины. Он называет их «статистами», потому что для него они — как несостоявшиеся актёры, заполняющие массовку в кино: им не дают реплик, да у них и таланта нет, чтобы их заслужить.

Калафас вносит свою лепту в решение проблемы этого избыточного населения. Единственные люди, к которым он испытывает нечто большее, чем мимолётный интерес, — те, кого ему разрешено ликвидировать. В отличие от статистов, те, кто заслуживает устранения, — фигуры хотя бы с каким-то весом, пусть даже лишь потому, что сделали нечто такое, за что им положен смертный приговор, и тем самым стали частью судьбы самого Калафаса, а его судьба — величие.

Иногда ему попадается человек, которого нет в его списке на убийство, но к которому он всё равно неравнодушен — к которому он сразу и сильно проникается неприязнью. Нолан Фримен, пожарный инспектор этого округа, — как раз из таких.

Первое, что видит Калафас, входя в кабинет Фримена на верхнем этаже трёхэтажной пожарной части, — мемориальная стена с фотографиями пожарных, погибших при исполнении в этом округе. Каждый изображён на небольшой табличке, закреплённой на большом стенде с местом для новых добавлений; под фотографией — имя, срок службы и дата смерти. Наверху этого почётного списка, по центру, затейливым шрифтом выведено: «АМЕРИКАНСКИЕ ГЕРОИ». Над всем этим — флаг, распластанный и закреплённый на стене. Калафас ненавидит саму идею героев: по его мнению, это всего лишь инструмент, с помощью которого доверчивых заставляют выполнять всю грязную и опасную работу общества за гроши, отдавая свои бессмысленные жизни ради проигранного дела. Он презирает флаг и Америку, которую скоро смоет Новая истина. Мемориальную стену он воспринимает как творение либо дурака, верящего в долг, жертву, справедливость, свободу и священную ценность жизни, либо лицемера, у которого каждое слово и каждый жест рассчитаны лишь на то, чтобы полировать свой образ в глазах начальства.

При всей бескомпромиссности принципов, по которым живёт Калафас, ему трудно улыбнуться Нолану Фримену и пожать ему руку. Куда охотнее он бы убил этого сукина сына, отрезал ему гениталии и прибил их к мемориальной стене. Но ему нужна информация о Майкле Мейсе — она может оказаться ключевой, чтобы понять этого беглеца и найти его; поэтому приходится играть роль преданного госслужащего, который верит во все заблуждения, которыми живут — или притворяются, что живут, — такие люди, как пожарный инспектор.

За столом Фримен сидит как по стойке смирно: спина прямая, плечи расправлены, подбородок поднят — будто он вечно гордится тем, что дорос от рядового пожарного до нынешней должности. Или будто у него геморрой.

— Это дело вопит о поджоге, но доказать я не могу. В том пожаре в доме было что-то очень странное. Мне было бы проще разобраться в уликах, если бы я больше знал о Майкле Мейсе — почему он, как вы говорите, в бегах и в розыске.

Сидя в кресле для посетителей, Калафас развлекается тем, что копирует осанку Фримена — тонкий способ проявить неуважение, одновременно изображая искреннего коллегу по системе.

— Я бы с радостью помог вам, инспектор Фримен, но могу сказать только, что Мейс — террорист, разыскиваемый по делу о гибели более чем пятидесяти патриотически настроенных американцев. Всё остальное засекречено, вопрос национальной безопасности.

Когда Калафас упоминает пятьдесят жертв, мясистые черты на широком смуглом лице инспектора напрягаются от негодования. Видимо, он считает себя человеком, чей гнев всегда праведен, чьё недовольство безлично и бескорыстно, не требует сожаления и не нуждается в покаянии. Гиффорд, покойный брат Дуранда, был точно так же уверен, что не способен ни на злопамятство, ни на мстительность.

— Пожарная нагрузка в том доме, — говорит Фримен, — должна была дать более медленное распространение огня, чем вышло на деле.

— Пожарная нагрузка?

— Это масса всего горючего в конструкции плюс горючее содержимое, умноженная на количество БТЕ, которое даёт каждый тип материала. Фунт древесины — в зависимости от породы — даёт от восьми до девяти тысяч БТЕ на фунт, смолистая сосна больше, чем дуб. Пластик выделяет вдвое больше тепла, чем дерево. Дальше — скорость тепловыделения, то есть как быстро горит конкретный материал; измеряется в БТЕ в секунду. Чем быстрее и горячее горит топливо, тем быстрее распространяется пожар. Здесь не было фазы тления. Огонь пронёсся по дому с момента возгорания — от фазы свободного горения — до флэшовера в рекордное время.

— Бензин, керосин? — спрашивает Калафас.

— Мы не нашли ни следа жидкого ускорителя горения. Выгорание почти полное, но даже в таком случае следы ускорителя всё равно бы остались, если бы он применялся. Они остаются всегда. И одна из странностей здесь — экстремальная теплопроводность.

— Теплопроводность?

— Теплопроводность. При горении одни вещества долго удерживают тепло, а другие быстро передают его соседним материалам. Бумага, большинство тканей, ковры, набивка матрасов — всё это очень теплопроводно. Сам воздух тоже очень теплопроводен. Большинство пожаров распространяется за счёт конвекции, когда перегретый воздух циркулирует по всему дому.

Это уже больше подробностей, чем, по мнению Калафаса, ему нужно. Фримен красуется, смакуя возможность показать, что такой, как он, может подняться с нуля до подобной экспертности. И всё же Калафас подаётся вперёд, будто зачарован.

— Воздух? Но воздух ведь не горит.

— О-о-о, ещё как горит, агент Калафас. Вы должны понимать: воздух богат кислородом. Любое пламя — это горящие газы. Когда любой материал воспламеняется, он окисляется, выделяя горючий газ. Чем больше воздуха циркулирует в доме, тем быстрее он горит. Огонь ищет воздух. Поэтому пламя тянется вверх.

Фримен явно доволен своим превосходящим образованием, как будто природа огня — самое важное знание на свете. Калафаса особенно задевает это «о-о-о», протянутое, как ему кажется, с насмешкой, и слова «вы должны понимать», в которых он слышит то же самое, как если бы Фримен сказал: «ты, невежественный дурак». Неприязнь к инспектору становится такой сильной, что он убьёт этого ублюдка уже просто из принципа — не сейчас, не здесь, а через неделю или через месяц, когда дело Майкла Мейса будет закрыто и у него появится время спланировать и устроить по-настоящему сладкий конец этому чародею огня.

— В этом пожаре, — продолжает Фримен, — дом был принудительно вентилирован непосредственно перед возгоранием.

Калафаса бесит, что инспектор делает паузу, ожидая, пока его ученик попросит дополнительного просвещения. Подавляя враждебность, он говорит:

— Простите. Что значит «принудительно вентилирован»?

— У дома Мейса было четыре наружные двери. Три на первом этаже: одна спереди, одна сзади и ещё одна с восточной стороны. Четвёртая — в хозяйской спальне, с выходом на балкон над задним патио. Непосредственно перед возгоранием все четыре двери были одновременно разблокированы и распахнуты.

— Откуда вы знаете, что одновременно?

Инспектор принимает вид мудреца и кивает, словно с достоинством принимая похвалу за тщательность расследования.

— По данным, которые нам удалось собрать, мистер Мейс — давний специалист по безопасности. В его доме стояли электронные замки, которые можно было отслеживать со смартфона и по желанию включать или отключать. По словам его домработницы, он предпочитал никому не доверять ключ, хотя у неё был свой код для входной двери. Охранная компания, которую он основал девятнадцать лет назад, продал, но в которой до сих пор сохраняет долю, отслеживала и архивировала всю активность системы этого дома. Их записи показывают, что двери были открыты удалённо и одновременно — за минуту до начала пожара.

— Вы сказали: «распахнуты».

— Они были противовзломные, со скрытыми пневматическими петлями, что позволяло управлять ими дистанционно: захлопнуть перед злоумышленником или открыть полиции, если кто-то всё же проник внутрь и там забаррикадировался.

— «Дистанционно». Значит, Мейса в доме тогда не было.

— Похоже, что нет.

— Тогда как начался пожар? Кто его устроил?

— Улики указывают на три первичные точки возгорания. Камины. Один — в хозяйской спальне наверху. Два внизу — в гостиной и семейной комнате. Во всех были керамические поленья, природный газ и электронный поджиг. Клапан, регулирующий подачу газа в дом, перестал ограничивать давление до безопасного уровня, и после розжига каминов поток, судя по всему, начал увеличиваться — дозированно, но быстро, — так что из трёх топок пламя должно было хлестать наружу, по полу и вверх по стенам.

— Как клапан мог выйти из строя?

Фримен приподнимает брови.

— Когда вы арестуете мистера Мейса, мы бы хотели получить возможность задать ему этот и ещё несколько вопросов.

— Дом был достаточно большим, чтобы там требовались пожарные спринклеры, разве нет?

— Да, но спринклерная система не сработала. Мы считаем, что стояк получил команду техобслуживания и слил воду из себя — и из всех меньших труб тоже.

— Незадолго до пожара?

— Доказать это в суде я не смогу.

Калафас вдруг снова слышит рёв дождя по крыше — звук, который на время совсем исчез из его сознания. Он смотрит в окно, за которым мир будто расплывается, словно можно выйти наружу — в таяние этой цивилизации, или симуляции, — в серую пустоту, где нет вещества даже для того, чтобы создать самый простой предмет. В детстве, до пятнадцати лет, с ним случались ночи, когда он не мог уснуть и его захлёстывало ощущение, что тьма за окнами — это бездна, что он — и всегда был — единственным реальным человеком в драме собственной жизни, а всё остальное было порождением его воображения, которое теперь начинает отказывать. Иногда это ощущение превращалось в убеждённость, и он лежал в парализующей панике, пока его не одолевала усталость и более глубокая тьма снаружи не затапливала тёмную спальню, не вливалась ему в глаза и не уносила спиралью в убежище слепого, беспросветного сна. Однако убеждённость в том, что ты единственный реальный человек на Земле, — это состояние, называемое солипсизмом, и теперь он понимает, что его положение не так мрачно. Его положение куда удивительнее, а его судьба — великолепна.

— С вами всё в порядке? — спрашивает Фримен.

Калафас отрывает взгляд от дождливого дня.

— Простите?

Фримен смотрит в окно, потом снова на Калафаса.

— Вы побледнели, как призрак.

Немного взяв себя в руки, Калафас говорит:

— Похоже, будто Майкл Мейс устроил высокотехнологичный дистанционный поджог собственного дома.

— Да, правда похоже. Но зачем? С его опытом в сфере безопасности он должен был понимать, что сразу окажется под подозрением. При таких обстоятельствах страховая компания, застраховавшая этот дом, предпримет крайние меры, лишь бы не платить.

— Он скрывается от закона, — говорит Калафас. — Страховку он всё равно не смог бы получить. Мейс устроил пожар, чтобы уничтожить улики.

— Если это и было его целью, — говорит Фримен, — то справился он чертовски хорошо.