17 августа 1991 года; Сигулдский Район, СССР

ИЗВЕСТИЯ: Справедливость восторжествует!

В Москве начался открытый судебный процесс над бывшим участником немецкой дивизии СС «Галичина» Ярославом Гунько, обвиняемым в военных преступлениях и преступлениях против человечности, совершённых в годы Великой Отечественной войны на временно оккупированной территории Советской Украины и Польши.

Следствием установлено, что Гунько добровольно вступил в ряды эсэсовских карательных формирований в 1943 году, разделяя идеологию украинского буржуазного национализма и выступая под лозунгами так называемой «единой Украины» на службе у гитлеровских оккупантов. В составе карательных подразделений он участвовал в антипартизанских рейдах, уничтожении населённых пунктов, массовых расправах над мирными жителями, а также в этнических чистках польского и еврейского населения Волыни.

Как подчёркивают представители обвинения, речь идёт не о рядовом пособнике врага, а об активном участнике преступной системы нацизма, сознательно избравшем путь предательства и сотрудничества с фашистскими захватчиками.

После разгрома гитлеровской Германии Гунько сумел скрыться на Западе. Как стало известно в ходе предварительного расследования, правительства Великобритания и Канада в первые послевоенные годы охотно принимали на своей территории бывших коллаборантов, эсэсовцев и иных нацистских преступников, рассматривая их как инструмент начинавшейся «холодной войны» против Советского Союза.

Именно благодаря содействию западных властей многочисленная недобитая нацистская шваль смогла избежать заслуженного наказания, десятилетиями ведя спокойную жизнь под покровительством капиталистических государств и практически не опасаясь разоблачения. Подобное отношение, отмечают советские наблюдатели, лучше любых деклараций демонстрирует античеловеческое и звериное лицо капитализма, готового покрывать даже палачей и убийц ради политической выгоды.

Сообщается, что в данном случае образцово проявили себя советские органы государственной безопасности. В результате тщательно проведённой операции Гунько был выманен из Канады, задержан на территории третьей страны и доставлен в Советский Союз. Несмотря на протесты официальной Оттавы, где известие о предстоящем справедливом возмездии для бывшего карателя вызвало явное раздражение среди покровителей нацистских эмигрантов, преступник предстал перед советским судом.

В соответствии с международным правом и советским законодательством преступления против человечности не имеют срока давности. Суд постановил публиковать стенограммы процесса и материалы слушаний в открытом доступе, чтобы у общественности — включая самых отъявленных скептиков — не возникло ни малейших сомнений относительно характера совершённых преступлений и справедливости будущего приговора.

Как подчёркивают представители общественности, нынешний процесс имеет не только юридическое, но и огромное нравственное значение, напоминая миру о неизбежности ответственности за преступления фашизма.

— А там у вас что? — Лето 1991 года прошло в разъездах. Я катался по Союзу, посетил Швецию, ФРГ, Ливию, десять дней провалялся на пляже в Крыму, и вообще кажется дома за все три месяца провёл от силы недели две. Иванна ворчала, что я вообще не вижу сына, но сделать я с этим ничего не мог, буквально кожей чувствовал, что время утекает как песок сквозь пальцы, что вот эта сложившаяся благоприятно внешняя и внутренняя конъюнктура не будет вечной, и пытался успеть везде. Как сраный Фигаро.

— Склад для сенажа пакетированного, — за нами на небольшом отдалении шла большая группа товарищей, включая работников с телевидения. Ну как же: генсек и работники сельского хозяйства — это же практически классический сюжет. Ну почти как Ленин с бревном на субботнике.

— Пакетированного? — Что такое сенаж я представлял более-менее, но его вроде бы обычно либо в башни силосные закладывали, либо в траншеи.

— Да, товарищ генеральный секретарь, новая технология совершенно. В Ленинграде наладили выпуск таких машин, которые рулоны скошенного сена прямо на поле в пленку заворачивают, — председатель колхоза, латыш по национальности, говорил с небольшим акцентом, забавно так растягивая слова, но в целом производил впечатление толкового знающего руководителя-хозяйственника. — Очень удобно: пленка там толстая, чтобы не порвалась, заворачивается в несколько слоёв, и можно хранить на обычном складе. Не нужны какие-то отдельные сооружения, а кроме того, доставать сенаж удобно порциями. Нет необходимости в общую ёмкость лезть, меньше шансов испортить всю закладку.

— Очень интересно, нужно будет узнать потом, что это за машины такие.

— Говорят, на западе технологию купили, ленинградцы только тем летом начали мелкой серией собирать, там собственно в пленку все упиралось, чтобы её достаточно было. Ну вот и нам прислали едва ли не первым во всём Союзе, — в голосе молодого в общем-то мужчины послышалась нескрываемая гордость за своё хозяйство. Ну впрочем, чего удивляться, гордиться и вправду было за что.

— И что? Бурёнки это сено кушают охотно? — Хозяйство было действительно образцовым: мы шли меж свежеотстроенных корпусов, никакой грязи, все дорожки гравием отсыпаны, молодые деревца высажены по краям, травка пострижена. Чёрт побери, вот почему так везде нельзя? Почему вот тут люди могут хозяйство в порядке держать, а где-то, чуть дальше от начальственного взора, обязательно будет разброд и разложение?

— С большим удовольствием и добавки просят. И повышенными надоями нас благодарят! Правильная диета — это вообще половина успеха, — мы зашли внутрь большого ангара, где внутри непосредственно располагались коровки. Выглядело хозяйство… Красиво, тут вообще сложно отрицать очевидное. Чисто, даже просто на запах наличие такого количества животных… Ну хорошо, не могу сказать, что там прям розами благоухало, но всё же глаза от вони не резало точно. — У нас тут только голштинско-фризская порода содержится. Никаких других, никаких незапланированных скрещиваний. Для оплодотворения закупаем в Канаде сперму лучших быков, малопроизводительные тёлки сразу отбраковываются, просто ради численности никого не держим.

За последние полтора года поголовье крупного рогатого скота в СССР сократилось почти на 10%. Со 124 миллионов голов в 1989 до 113 миллионов сейчас. Никаких катаклизмов, никаких не дай бог эпизоотий, наоборот. Как уже упоминалось, была принята большая программа по повышению производительности молочного производства, в рамках которой произошла масштабная выбраковка низкопроизводительных животных. То есть количество бурёнок упало на 9%, а производство молока осталось фактически на том же уровне.

Тут в первую очередь сыграло изменение подхода. Поменяли, уж простите меня за использование такого термина, KPI. Если раньше премии давали за увеличение количества голов, то теперь упор был сделан на другие показатели: мясо на 100 коров, телят на 100 коров, среднесуточный привес, расход корма на 1 кг привеса, удой на корову, продукция на гектар кормовой площади. Тот самый пресловутый переход с экстенсивного развития к интенсивному.

Сказать, что внедрялся новый подход безболезненно и легко, нельзя, конечно нет. Куча народу у нас в сельском хозяйстве задействованного, будем честны, к инновациям и высоким технологиям были просто органически неспособны. Зачем делать всё по науке, если можно по велению левой пятки? Тем не менее процесс шёл. Со скрипом, с боями, со скандалами, местами с увольнениями и даже посадками. Но шёл.

— Какой надой на одну корову? — Я с нескрываемым удовольствием разглядывал откормленных ухоженных чёрно-белых бурёнок, которым явно их существование нравилось. Да, я, может быть, и не самый главный профессионал в мимике коров, но тут даже дилетанту было всё ясно.

— Четыре с половиной тонны. Как в Италии примерно. А в среднем по Союзу сейчас две восемьсот примерно. Хотя, конечно, пространства для улучшения ещё полно. С кормами вон экспериментируем, по соотношению сои, зерна и сена пытаемся поймать идеальные пропорции. Да и просто осваиваемся, голштинцы при правильном содержании до 9–10 тонн давать могут, но это опыт ещё нужно набрать.

— А что по кормам? — На входе нас заставили надеть халаты, и даже в такой мелочи было видно, насколько серьёзно тут подходят к организации процесса. Комплекс был оборудован автоматическими доильными аппаратами, молоко прямо из коровы поступало в систему хранения, никаких тебе доярок с вёдрами, всё серьёзно.

— Хотелось бы больше давать коровам белка. То есть нужно больше сои в рацион вводить… — Мы подошли к одной из коровок, которая с готовностью подставила голову, я не удержался и почесал это место между рогов, куда они сами дотянуться не способны.

С соей было сложно. Потребность в соевом шроте для введения оптимального количества белковой части для имеющегося поголовья составляла примерно 9–10 миллионов тонн. А выращивали мы сои около 1,5 миллиона тонн, причём по этому показателю и так рост был приличный, за пятилетку считай в полтора раза. Плюс импортировали примерно столько же, что давало 2,4 миллиона тонн шрота. То есть обеспеченность по этому показателю составляла в лучшем случае четверть. Учитывая, что весь мировой экспортный рынок сои и шрота насчитывал примерно 70 миллионов тонн, необходимые нам дополнительные 7–8 миллионов тонн были не только жутко дорогим удовольствием примерной в полтора миллиарда долларов стоимостью, но их ещё и не так просто было бы купить.

Если же говорить о внутреннем производстве, то при всей огромной площади СССР для этой культуры более-менее подходил только климат Дальнего Востока. И да, программа освоения тех мест во многом как раз на сое и была основана, но, честно говоря, быстрых результатов там тоже ждать было бы глупо.

С другой стороны, тут нам сам климат на помощь пришёл. 1990 год вышел на диво удачным по погоде, плюс остальные факторы наложились, и мы сумели собрать рекордный за всё время существования Союза урожай. 223 миллиона тонн зерновых, что в сумме — опять же далеко не всё было так уж прекрасно, часть рекордного урожая мы потеряли, потому что система к нему оказалась не готова, но тут уж ничего не поделаешь, невозможно сразу вылечить все болезни — позволило нам впервые за много-много лет не закупать зерновые за границей. Нет, понятное дело, что это был не «главный переломный момент», это не значило, что теперь СССР будет только нетто-экспортёром, прогнозы на нынешний 1991 год были уже скромнее, но всё же было приятно.

Совпало сразу несколько факторов. Погода была практически идеальной, урожайность потихоньку росла благодаря повышению количества разных комбайнов и прочей сложной техники — тут свою роль конверсия военных заводов сыграла, — больше удобрений и другой химии в виде гербицидов и инсектицидов применять стали. Сокращение поголовья снизило и потребность в зерновых, активная стройка элеваторов и прочих обрабатывающих комплексов снижала процент потерь… В общем, сложилось всё вместе удачно.

— Всё поснимали? Достаточно материала? — Я повернулся к телевизионщикам, которые отстали от нас с Витаутасом Казимировичем и начали снимать «общие планы» внутри коровника.

— Да, товарищ Горбачёв. Достаточно, остальное сами доснимем, для сюжета материала хватит.

— Ну и прекрасно, — я бросил взгляд на часы, которые показывали два пополудни, и повернулся к директору колхоза: — Пойдёмте тогда перекусим что ли.

Местная столовая тоже радовала. Всё буквально блестело чистотой, еду в красивую посуду накладывали улыбчивые молодые девушки, явно откуда-то из Средней Азии. На этот раз охрана, заранее предполагая, что охраняемое лицо захочет отведать местных харчей, взяла под контроль пищеблок, так что никаких возражений против обеда в «неположенном месте» не случилось.

— Что у вас на первое?

— Окрошка, борщ и шурпа, — девушка по очереди открыла все три ёмкости и продемонстрировала их содержимое.

— Окрошку возьму. Сто лет окрошку не ел, — на дворе как раз потеплело, и холодный суп должен был зайти на ура. Она, правда, судя по белому цвету «бульона», тут на кефире делалась, я вообще больше на квасе люблю, со сметаной и горчицей, но на кефире тоже нормально. — А на второе у вас…

Вообще ездить по колхозам, пусть даже столь передовым, я совершенно не собирался. Нет, дело это, конечно, занятное порой, хоть и чаще всего однообразное, но именно этот раз я приехал в Прибалтику совсем по иному поводу. В Риге я встречался с местными товарищами по поводу внедрения в жизнь решений 29 Съезда КПСС, а именно продолжения курса на федерализацию республик Советского Союза. В данном случае решался вопрос об объединении Прибалтики в единый субъект со столицей в Риге, собственно решение данное уже было проголосовано на сессии Верховного Совета в конце весны, так что теперь оставалось только частности утрясти.

Естественно, литовцы и эстонцы были не в восторге от такого поворота, латвийцы в целом идею скорее положительно — ну ещё бы, извечный вопрос в том, кто из тройки прибалтийских тигров самый «мощный», должен был разрешиться раз и навсегда, — но самым главным камнем преткновения стали границы новообразования. Дело в том, что вместе с объединением прибалтийских республик я хотел, как бы сказать это помягче, немного их ещё и пообкарнать. Если Эстонии уже Нарву успели обрезать, то вот Литва и Латвия хирургическим операциям пока не подвергались. А зря. Задумка была в том, чтобы откусить от ЛатССР город Двинск — ну вернее ещё Даугавпилс, но переименование было бы логичным продолжением реформы — с прилегающими землями, где русскоязычного населения большинство, а от ЛитССР откусить кусочек на самом юге. Закрыть тот самый пресловутый Сувалкский коридор: Мариямпольский район отдать в Калининградскую область, а Алитусский — в состав БССР.

Опять же — считайте меня параноиком, человеком, который занимается полной хренью, но я продолжал дуть на воду, обжёгшись один раз на молоке — в такой конфигурации Прибалтике будет в десять раз сложнее отделяться от СССР. Не имея общей наземной границы с Польшей, не имея рычага давления на Россию в виде транзитного коридора в Калининград, позиции Прибалтики будут куда слабее. И хотя ни о каком сепаратизме здесь и сейчас даже речи не шло — ещё бы после трёх последовательных чисток в течение семи лет, — я хотел заложить такой базис, чтобы и в случае моего исчезновения с политической карты — как говаривал Воланд: «все люди смертны, хуже того — смертны внезапно» — наследникам данный момент было контролировать легче. Ну а если всё же так случится когда-то, что Союз-таки гикнется, пусть это случится в лучшей конфигурации.

— А что по другому мясу в ваших краях? Свинина, птица? — Я наколол кусок хрюшки из вполне приличного «венгерского» гуляша в тарелке и уточнил: — это же не ваше производство, вы только на КРС специализируетесь, как я понимаю?

— Свиней тут в округе не особо разводят, только частники в основном, — пожал плечами литовец, оторвавшись от своей котлеты по-киевски. Та, надо признать, была хороша даже со стороны: горячее масло вперемешку с зеленью при первом надрезе из неё так и брызнуло. — А вот по птице — да. За последнюю пятилетку уже два хозяйства на птицу переориентировались. И ещё одно, кажется, строится. Тут недалеко, рядом с Сигулдой. Обещают полмиллиона голов на одной площадке посадить, считай сразу на четверть производство птицы в республике увеличится.

— Полмиллиона, — уточнил я, — это же загрузка текущая, правильно? Сколько там цыплёнок-бройлер растёт? Сорок дней? То есть раз в сорок дней республика будет иметь полмиллиона мясных тушек или три-три с половиной миллиона тушек в год… Солидно.

Вообще в Союзе, как уже упоминалось, наличествовал явный перекос в сторону говядины по мясу. Говядина — это, конечно, вкусно и полезно, но дорого и долго, а вот курица… Одна курица за 40 дней своей короткой и, будем честны, не слишком счастливой жизни даёт в советских условиях примерно 1,5 кг — тут мы, кстати, тоже отставали от запада: в Европе и США за то же время бройлер набирал ближе к 2 килограммам, но в целом тенденция к росту тоже имелась и у нас — в убойном весе.

В 1985 году — если взять Латвийскую ССР для примера — тут поголовье бройлеров насчитывало 900 тысяч штук. Одна курица растёт 40 дней, но технологический цикл всё же чуть дольше, плюс падёж обычно 3–5%, плюс всякие санитарные обработки и прочие побочные технологические операции, связанные с ремонтами и т.д., так что 900 нужно умножить где-то на 7. Путём нехитрых вычислений имеем примерно 7 миллионов тушек или десять тысяч тонн — чуть больше, но округлим для ровного счёта — курятины в убойном весе. На два с половиной миллиона населения ЛатССР — четыре килограмма в год. Не густо. Латвийская ССР, правда, по этому показателю от среднего значения в СССР отставала почти в 2 раза, но даже 8 килограммов в год — это откровенно говоря не много.

В 1985 году соотношение потребления говядины, свинины и птицы в СССР было такое: 43%, 34%, 16% плюс 7% на всяких овец, коз и кроликов. К 2000 году по плану мы должны были выйти на соотношение 30−40–25, с резким уменьшением доли говядины до некоего разумно обоснованного уровня.

Один такой переход при условном сохранении потребления мяса — ну то есть мы, конечно, рассчитывали на рост, но теоретически — позволил бы сэкономить в год до 10 миллионов тонн зерна в качестве корма. Математика тут простейшая: на 1 кг говядины нужно 7 кг зерна, на 1 кг свинины — 4, на 1 кг курицы — 2. Ну и какой тут смысл упариваться в выращивание КРС? Никакого. Зато программа оптимизации дала нам лишних два миллиона тонн говядины в течение двух лет или примерно 3,5 килограмма дополнительного убойного мяса на человека в год. Мелочь, а приятно.

— А свинину мы у частников берём. Заключили договора с местными жителями: мы им комбикорма лишние и ветеринарное обслуживание, а они нам хрюшек выращивают, — пояснил Витаутас Казимирович.

— Лишние комбикорма? — Я со скепсисом приподнял бровь. Знаем мы, как эти лишние корма появляются: тут мыши съели, а там — хлоп — и свиньям еда «за бутылку» приехала. Бесхозяйственность на местах, к сожалению, побороть мне так и не удалось, более того, не совсем было даже понятно, как к этому вопросу даже теоретически подступаться. Людей штрафовали, сажали самых наглых, но вот этот принцип «тащи с работы каждый гвоздь» он пока остался орешком, который мне раскусить не удавалось никак.

— Правильное обращение с сенажом, увеличение доли сои… Много факторов. Например, ранняя выбраковка неперспективных коров — вместо того чтобы кормить месяцы бурёнку, которая очевидно не сможет выйти на плановые показатели по молоку, мы её пускаем на мясо. Вот и высвобождаются корма. Никаких махинаций, товарищ генеральный секретарь, сплошная наука и рациональное использование ресурсов.

Конечно, такое благолепие, которое мне тут в Латвии подремонтировали, имело место сильно не везде. Вон в Средней Азии из-за программы снижения потребления воды и борьбы с опустыниванием пошёл накат на выпасовое скотоводство. Ну просто случаев, когда кадры на местах проявляют дурную инициативу с сугубо отрицательными последствиями для отрасли, случалось немало. Но ведь застраховаться от идиота невозможно, это не вопрос идеологии коммунизма, капитализма или любого другого строя. Если же брать ситуацию отрасли глобально, то прогресс тут был виден невооружённым глазом, и даже отдельные моменты общую картину испортить никак не могли.