В большинство дней на рассвете Джоанна Чейз выходила на долгую, бодрую прогулку, чтобы прочистить голову перед работой. Санта-Фе был городом богатым — музеи, церкви, миссии, много красивой архитектуры, которая могла отвлечь любителя фитнеса от нудного однообразия утренней разминки.

В тот августовский четверг, под безоблачным бледно-голубым небом, она гуляла меньше обычного — всего десять минут, до дома Кэтрин Айнсли. Хотя тётя Кэтрин уже ушла на пенсию с должности генерального менеджера одного из лучших городских отелей, она всё равно вставала раньше рассвета. Джоанна прошла под раскидистыми ветвями девятиметрового можжевельника, который затенял дом, и обогнула его сзади. Сквозь стёкла кухонной двери она увидела Кэтрин в красной шёлковой пижаме и в таком же халате: та сидела за столом — бэйгл, тарелка с лососем, чайник, газета.

Джоанна постучала и вошла.

— Если бы я знала, что ты заглянешь, я бы включила Keurig и сварила кофе.

Джоанна терпеть не могла чай.

— Это же спонтанно, — сказала она. — Я решила раздражать тебя уже по дороге.

— Дорогая, ты бы меня не смогла раздражать, даже если бы очень захотела. Ну, не с тех пор, как тебе исполнилось шестнадцать. В раннем подростковом возрасте ты могла быть той ещё занозой.

Джоанна подошла к кофеварке.

— Ой ли? Не помню такого.

— Как удобно. В холодильнике полно лосося. Сахарной засолки — как ты любишь.

Выбрав из ящика порцию ванильно-кофейного напитка среди множества вариантов, Джоанна сказала:

— Мне просто нужен кофеин.

— Опять сны?

— Легла в десять тридцать, проснулась ещё до трёх.

— Долго спать одной — вредно. От этого, помимо прочего, снятся кошмары.

— Это вывод из рецензированного гарвардского исследования, тётя Кэт, или твой личный опыт?

— Я за тебя волнуюсь, детка. Ты одна и тебе одиноко.

— Не припомню, чтобы жаловалась на одиночество.

— Не прямо. Но другими словами. Очень многими словами. Можно быть феминисткой и всё равно верить, что с правильным мужчиной жизнь лучше.

В шестьдесят шесть Кэтрин была полна жизни, привлекательна — и готовилась к третьей свадьбе. Первый муж, Бернард, ушёл от неё тридцать пять лет назад, когда её карьера стала успешнее его собственной. Это был неправильный мужчина. Гарри женился на Кэтрин в тот год, когда Джоанна окончила колледж; он был чудесным человеком, и они прожили вместе одиннадцать счастливых лет, пока рак не забрал его. Через год после смерти Гарри Кэтрин познакомилась с Саулом — со вторым мистером Правильным.

Наблюдая, как горячий кофе тонкой струйкой стекает в кружку, Джоанна вздохнула.

— Тётя Кэт, мужчины моего возраста — не такие, как в вашем поколении. Многие не способны ни к чему привязаться, кроме самих себя. Вот эта кофемашина надёжнее.

— Но к ней не прижмёшься, — сказала Кэтрин.

В шелковистом шорохе алого шёлка она подошла к холодильнику, достала ещё лосося и поставила на стол тарелку и приборы.

— Бэйгл? Сливочный сыр? Лосось действует на женское либидо так же, как устрицы на мужское.

— По моему опыту — нет, — сказала Джоанна, поднося кофе к столу и садясь напротив тёти.

Отложив газету, Кэтрин спросила:

— Тебе опять приснился медведь-гризли?

— Да. Но это был не кошмар. Он меня не пугал. Я нарвала для него букет полевых цветов.

Она размешала в кофе прохладу.

— Он убивает моего отца, а я дарю ему цветы? Что со мной такое? Это же… неправильно, да?

Голубой взгляд Кэтрин, ясный, как небо Санта-Фе, упёрся в глаза Джоанны — словно лазер, считывающий код.

— Ты любила отца.

— Ну конечно. Он же мой папа.

— Насколько хорошо ты его помнишь?

— Я была такая маленькая. И за столько лет…

— Он был человеком не компанейским. Твоя мать говорила — застенчивый, а я думала… ну, о другом. Мне кажется, он женился на твоей матери, потому что сам был неуверенный и какой-то пустой, а она — такая цельная, собранная, законченная. Жизнь в «Шелесте ив» была идиллической, правда?

Джоанна пожала плечами.

— Место было красивое. Идиллическое? Наверное. Мои воспоминания о нём… туманные.

— Я была там неделю, когда тебе было семь. Я помню отлично. Природная красота. Неторопливый ритм. Я бы сказала — один шаг до рая.

— Пока он не исчез.

Подхватив бэйгл и намазывая его сливочным сыром, Кэтрин сказала:

— Я не психиатр — и даже в кино психиатра не играла, — но подозреваю: в какой-то малой степени, подсознательно, ты винишь отца за то, что он оставил тебя одну, за то, что вам пришлось покинуть ранчо.

— Какой в этом смысл? Он же не хотел умирать.

— Подсознание не всегда рационально, дорогая.

Кэтрин потянулась через стол и переложила бэйгл на тарелку Джоанны.

— Книга, над которой ты работаешь… в ней есть что-нибудь из детства, что могло всё это всколыхнуть?

— Нет. Ничего такого. Просто случилось кое-что, и теперь эти сны выглядят иначе.

Когда Джоанна закончила пересказывать телефонный звонок, который получила несколькими часами ранее, Кэтрин сказала:

— Как странно. Ты права — этой женщине, кем бы она ни оказалась, доверять не стоит. Сейчас кругом мошенники. Но ты ведь точно помнишь Джимми Два Глаза?

Джоанна подняла то, что осталось от её бэйгла, и снова положила на стол, так и не откусив.

— Он… настоящий? Ты его помнишь?

— Джимми был на три года старше тебя, сын Эктора и Анналисы… как там… Альварес! Эктора и Анналисы Альварес.

— Эктор… он был управляющим ранчо, — сказала Джоанна, и в её мысленном взоре фигура коренастого, широколицего, вечно улыбающегося Альвареса начала складываться, будто призрак, густеющий из тумана.

— Да. А Анналиса была кухаркой и домоправительницей. Она и твоя мать были близки — скорее сёстры, чем работница и хозяйка.

Хотя Джоанна не думала о них очень давно — возможно, лет двадцать пять, — сейчас память нарисовала лица Эктора и Анналисы с такой отчётливостью, что она не понимала, почему они не всплывали в голове — и часто, — с тех пор как она переехала из Монтаны в Санта-Фе. Анналиса была ей почти тёткой, Эктор — почётным дядюшкой. Хотя Джоанне было всего девять, когда она видела их в последний раз, казалось необъяснимым — даже извращённым, — что она вычеркнула их из своей жизни, будто это старые данные, больше не имеющие ценности.

Встревоженная всем этим, Джоанна была ещё и озадачена тем, что, как ни старалась, не могла вспомнить их сына Джимми.

— Это как… как будто у меня какая-то избирательная амнезия, а я об этом даже не подозревала. Джимми, значит. Джимми. Джимми Альварес, да? Тогда почему «Два Глаза»?

— Так его называли работники ранчо, — сказала Кэтрин.

Их было четверо — жилистые мужчины с лицами, выветренными солнцем, и с мозолистыми руками. Джоанна их помнила, хотя и не слишком ясно.

Когда отец унаследовал ранчо от своего отца — в год, когда Джоанна родилась, — там работало, может быть, шестнадцать или восемнадцать человек: тогда это было скотоводческое хозяйство. Отец распродал скот — несколько сотен голов — сократил штат и превратил «Шелест ив» в конное ранчо. Он разводил превосходных квартерхорсов на продажу для скачек, а также некоторые породы выставочных лошадей — для тех, кто мог позволить себе это дорогое увлечение.

— При родителях Джимми они прозвище не употребляли, но они не хотели насмехаться над мальчиком, — продолжила Кэтрин. — В этом было что-то ласковое. Джимми жалели — как большинство людей. И немного боялись тоже, хотя бедный ребёнок никому не угрожал. Боялись того, что он собой обозначал.

— Что ты имеешь в виду? Что он обозначал?

Кэтрин посмотрела на неё с тревогой.

— Дорогая, ты правда не можешь его вспомнить?

— Правда не могу.

Хотя на тарелке у Кэтрин ещё оставались бэйгл и лосось, она отодвинула её. Она уставилась на пустую чашку, потянулась к чайнику, который стоял на подогреве над свечой, — и, видимо, решила, что больше чая ей не хочется, — тоже отставила чашку в сторону. Возрастного тремора у неё не было, но сейчас руки у неё дрожали.

— Джимми обозначал бесконечные разновидности хаоса — того хаоса, который, как мы знаем, в любой момент может ворваться в нашу жизнь, и о котором мы чаще всего стараемся не думать. Милый мальчик родился с тяжёлыми врождёнными пороками. Его голова была деформирована — словно он появился на свет с восковым черепом, который слишком поздно затвердел и стал костью. Лицо — со всеми его проблемами и с этими глазами — было… ну, несчастливым лицом.

— «Два Глаза». Зачем так его называть? У всех ведь два глаза.

— Не такие, как у Джимми. Левый сидел примерно на два с половиной сантиметра выше правого. Он был голубой, ясный, а правый — чёрный и всегда налитый кровью. Мак Нортленд, самый примечательный из работников ранчо, говорил, что когда Джимми смотрит на тебя, то, даже понимая, что он безобиден… всё равно чувствуешь, будто за тобой наблюдают сразу ангел и демон.

Кэтрин, словно на кухне стало холоднее, подтянула полы алого халата к горлу.

— Не представляю, как ты могла это забыть.

— Я тоже. Но забыла.

— Понимаешь, у Джимми был очень низкий IQ. Он не мог освоить язык. Он хрюкал, скулил и издавал другие бессловесные звуки, чтобы показать, чего хочет. У него не было ощущения социальных норм, границ. Поэтому он часто мог долго и в упор смотреть на тебя. Пойми правильно: Джимми, может, и не осознавал тебя. Его разум — если это можно так назвать — мог быть занят совсем другим, но этот взгляд мог выбивать из колеи. Он был не сильный, а слабый, не быстрый, а медлительный, и всё же чем дольше он смотрел, тем сильнее тебе казалось, что он…

— Что? — спросила Джоанна.

— Что-то замышляет. Это, конечно, ужасно несправедливо к ребёнку. Он не был способен ничего замышлять, никакую намеренную злость. Он был всего лишь одной из жертв природы. Но, увы, разве не так мы слишком часто устроены — судить по внешности?