В этом бывшем салуне, где начался конец света, Офелия Пул сидит на стуле, а её кисти, стянутые пластиковыми стяжками, лежат на дощатой столешнице стола, сбитого Эшером Оптаймом. Он сидит напротив — в своей роли бича той болезни, что зовётся человечеством.

И всё же она не плачет — словно, отказав ему в удовольствии увидеть её слёзы, она может отказать ему и во власти над собой.

Скоро она узнает, что ему не откажешь.

Два уцелевших окна — стёкла, матовые от десятилетий непогоды и пыли, — пропускают слабую имитацию солнечного света. Но основная часть освещения исходит от газового фонаря Coleman. Его мешковатые фитили светятся, давление убавлено, и лампа горит куда тусклее, чем могла бы. Вообще-то у Офелии летний загар, но здесь лицо у неё лунно-бледное, а волосы, на самом деле золотые, кажутся серебристыми — будто едва заметно пульсирующий свет накладывает на них налёт патины.

В дальних уголках большого помещения тени сгущаются, как чёрные в мантиях свидетели на инквизиционном допросе.

Офелии двадцать восемь. Она очень привлекательна, а её сестра-близнец Октавия погибла в ДТП, когда ей было двадцать три. Пережив самую чёрную скорбь, Офелия уверена в собственной добродетельности и считает, что должна «отдать долг» своему сообществу, став консультантом для группы людей, недавно потерявших близких. Они собираются во второй вторник каждого месяца в своей церкви — ради взаимной поддержки и лёгких угощений. Две ночи назад Офелия совершила ошибку: ушла с заседания последней, одна — как раз в тот момент, когда Эшер высматривал пятого человека, который послужил бы доказательством его личной решимости искоренить мерзкую заразу человечества с этой измученной планеты.

Вчера утром она очнулась после сна, навеянного хлороформом, и обнаружила себя в этой комнате — прикованной к стене. Помимо того, что Эшер вытягивал из неё историю её жизни, он с тех пор накормил её три раза и сопровождал до туалета на улице, где ждал, пока она справит нужду. В своей праведности он не жесток. Единственное, чего он от неё требует, — прочитать ту часть его манифеста, которую он успел написать: пятьдесят две страницы его тщательно выведенного курсивного почерка. Она прочла всё и хочет это обсудить.

Ей кажется, будто ему нужна её обратная связь. Но это не так. Ему лишь нужно, чтобы она поняла его цель — и своё место в величественной задаче, за которую он взялся.

Теперь, когда они сидят друг напротив друга по разные стороны стола, в обесцвечивающем свете газового фонаря, Эшер объясняет: во время предстоящего разговора ей нельзя болтать. Она должна отвечать на его вопросы как можно короче. Он не потерпит попыток переубедить его в чём бы то ни было, потому что переубедить его невозможно: он не способен поверить ни во что, кроме того, что уже знает как истину.

Для её просвещения Эшер излагает своё резюме: степень бакалавра в одном университете Лиги плюща, медицинская степень — в другом, решение не заниматься врачебной практикой. Он с жаром рассказывает о своей долгой стажировке у Ксанфуса Толлера, гуру Движения восстановления, и о тех глубоких прозрениях, которые принесли ему осторожные эксперименты с мескалином и алкалоидом псилоцибином; они привели его к осознанию того, что не только животные и растения, но и вообще вся материя жива и осознаёт.

Она слушает молча — как ей велено. Однако Эшер — самый наблюдательный и проницательный из мужчин: он читает каждую её мысль по мельчайшим выражениям лица, по изменениям в позе и, разумеется, по её малахитово-зелёным глазам. Она боится его, считает безумцем — и потому сопротивляется пониманию важности той роли, которую должна сыграть в его великом начинании.

Её проблема в том, что даже в своём отчаянном положении Офелия всё ещё лелеет надежду. Она не понимает, что надежда — никчёмная валюта, золото дураков для невежд. Надежда подобна шорам, которые надевают ломовой лошади, чтобы она смотрела только вперёд. Надежда не даёт ей увидеть ужасы жизни слева и справа — ужасы, которые в любую секунду могут обрушиться на неё; ещё хуже — надежда не даёт ей увидеть бессмысленность собственного существования и тот вред, который она причиняет одним лишь фактом жизни.

Цель этого разговора — отнять у неё всякую надежду, чтобы, когда он напишет о ней в своём манифесте, она стала убедительным уроком для тех, кто прочтёт его труд и будет вдохновлён присоединиться к революции.

— Ты красивая девочка. Ты понимаешь, насколько ты желанна?

Она позволяет себе неповиновение.

— Я не девочка. Я взрослая женщина.

На столе лежит выкидной нож. Он берёт его, нажимает кнопку — и лезвие выстреливает наружу. Мягко пульсирующий свет будто превращает бритвенно-острую полосу стали в клинок из живого серебра.

— Ты понимаешь, насколько ты желанна? — спрашивает он снова.

— Да.

— Ты думаешь, я похитил тебя из-за твоей внешности?

— Да.

— Я взял двух мужчин. И двух довольно неприметных женщин. Тебя я взял лишь потому, что ты была неосторожна и потому похитить тебя оказалось удобно. Твоя внешность для меня ничего не значит.

Она молчит.

Он улыбается.

— Ты не ответила потому, что это был не вопрос. Хорошая девочка. Умная девочка. Ты ждёшь, что я изнасилую тебя. Так?

Теперь, помня его распоряжение отвечать как можно короче, она говорит лишь одно:

— Да.

Но выражением лица даёт ему понять своё презрение.

Он складывает лезвие и откладывает нож в сторону.

— Я не испытываю к тебе сексуального интереса, Офелия. Ты мне веришь?

— Нет.

— Ты прочла ту часть манифеста, которую я успел написать. Ты знаешь, что я восстаю против всего человеческого. Ты это знаешь?

— Так ты написал.

Он кивает.

— Подразумевается, что я сам не верю тому, что пишу. Но я верю, Офелия. Мои мотивы чисты. Сможешь догадаться, на какие крайности я пошёл, чтобы быть уверенным, что мои мотивы останутся чистыми?

— Уверена, ты мне скажешь.

Фонарь непрерывно шипит, но порой кажется, что этот звук идёт откуда-то ещё в комнате — словно змей внушительных размеров скользит в окружающих тенях.

— Я занялся медициной потому, что этого ожидали от мужчин в моей семье, но сердце моё никогда к этому не лежало. Доверительный фонд был создан на моё имя в тот самый месяц, когда я родился, и отец ежегодно пополнял его. Мне не нужно зарабатывать на жизнь, и это дало мне возможность заняться по-настоящему великой вещью — тем, что я понял за время работы с Ксанфусом Толлером. Я восстаю против разрушительного человечества, против всего человеческого. А что является квинтэссенцией человеческой одержимости? Что — самое маниакальное принуждение вида, его самый болезненный порыв, главная страсть, та навязчивая идея, которая подавляет все остальные?

— Деньги, — говорит она.

Он качает головой.

— Ты знаешь лучше. Деньги — на втором месте. Секс, Офелия. Человечество одержимо разрядкой. Секс, секс, секс — и ещё больше секса. Наша больная культура пропитана этим. А секс ведёт к размножению. Другие животные спариваются лишь в тот короткий период года, когда самка в течке, но люди занимаются этим постоянно — и теперь нас уже многие миллиарды. Однако я не из их породы, не из твоей породы, Офелия. Из-за твоей красоты, из-за твоей созревшей сексуальности ты цепляешься за надежду, что сумеешь ранить меня — или даже убить — в тот самый момент, когда я взгроможусь на тебя и стану уязвимым из-за сексуальной одержимости. Но это ложная надежда, Офелия. Можешь догадаться, почему я никогда не взгроможусь на тебя и не буду заниматься с тобой сексом — ни в каком виде?

— Нет, — говорит она, по-прежнему явно не веря ему.

Он наклоняется через стол.

— Когда у человека первоклассное медицинское образование, деньги, чтобы добыть любые нужные препараты, и миссия величия вроде моей, двустороннюю орхэктомию можно выполнить с небольшой болью и с меньшей кровопотерей, чем при сильном носовом кровотечении.

Она смотрит на него непонимающе, будто, возможно, не знает слова орхэктомия.

— Более года назад, — продолжает он, — я ввёл в мошонку и окружающие ткани сильный местный анестетик. С помощью одного из мудрейших соратников Ксанфуса Толлера я отрезал себе яички. Двусторонняя орхэктомия. Самооскопление. Я не просто исповедую философию Движения восстановления, Офелия. Я живу ею — настолько полно, насколько это возможно.

Он считает, что выражение её лица — это благоговейный восторг от того, что она находится рядом с таким мужественным человеком. Он уверен: она поражена до немоты глубиной его приверженности.

Эшер продолжает:

— Пророк Ксанфус предвидел, что однажды появится спаситель мира — и уничтожит инфекцию, которой является человечество, вернув нашей страдающей планете здоровье. Он думал, что этим человеком может быть учёный, который создаст и выпустит на волю чуму, способную стереть с лица земли наш вид. Но спаситель — не учёный, Офелия. Спаситель — это я.