Словно дурно сотворённое дитя бури, порождение грома и молний, рождённое в мир катаклизмом, он шёл сквозь визжащую стихию.

Джимми многого не хотел. Немного покоя. Место, где он был бы своим, и чтобы кто-нибудь улыбался ему по-доброму и всерьёз. Когда он улыбался, люди пугались, поэтому чаще всего он улыбался так, чтобы они не видели.

Чаще всего дни были большими, яркими и уходили далеко-далеко во все стороны, а ночи были ещё больше, более пустые и тёмные. Иногда ему казалось, что он маленький и невесомый, будто вот-вот сорвётся с места и уплывёт — в свет или во тьму, — пока не окажется далеко от всех, кого когда-то знал, в месте, которого никогда не видел, где ему уже никогда не быть своим.

Быть одному — плохо. Одиночество ранит. Он был один чаще, чем не был. Когда ты не умеешь говорить, люди с тобой не разговаривают, не знают, что тебе нравится слушать, и оставляют тебя в долгой одинокой тишине — если только это не отец, который говорил, пока не ушёл к Богу.

В буре было полно шума, всё тряслось, всё двигалось, и Джимми думал: такая погода не должна быть одинокой. Но она была. Весь этот шум, вся эта тряска, всё это движение ничего не значили. Это была очень одинокая погода.

Он держался белых линий — прерывистых и сплошных. Кроме линий, у него ничего не было. Погода пыталась сдуть его, смыть, выкричать прочь — в большую тёмную пустоту одиночества. Иногда он забывал про линии, терял их, потом вспоминал и снова находил. Он был мокрый, замёрзший, усталый, испуганный. Если слушать погоду, она унесёт тебя и ты исчезнешь навсегда, поэтому он не слушал. Вместо этого он говорил, чтобы слышать только себя.

— Джимми нужен друг, нужен друг, нужен друг. Она когда-то была другом Джимми.

Через какое-то время он услышал, что говорит вслух, и остановился посреди дороги. Он подумал: Нечто вошло в него, и ему стало страшно, но Нечто там не было. Он был пуст — без Нечто. Оно не использовало его, чтобы говорить. Это он говорил сам, но он замолчал — испугался.

Джимми никогда не понимал, почему Нечто может войти в него и использовать его, чтобы говорить, а потом он сам не может говорить. Нечто показывало ему, как, но он не мог заставить это случиться. Слишком трудно вспоминать слова, когда они нужны. И он не мог издать их звуки и сложить их в ряд — как линии на дороге, — чтобы они сказали то, что он хотел сказать. Нечто использовало его много лет, когда девочка была маленькой, использовало и сегодня тоже, и он знал, как его использовали, но всё равно — когда он хотел, слова не приходили.

До сих пор.

Весь страх и одиночество, и то, что Нечто снова использовало его — после стольких и стольких лет, — и то, что его заставили обижать девочку, когда он не хотел обижать, и то, что отец ушёл к Богу, а Джимми некуда было принадлежать, — всё это будто сломало что-то в нём, сломало что-то, что нужно было сломать, и слова хлынули.

— Джимми, — сказал он. — Друг. Джимми нужен.

Слова выходили не так гладко, как раньше. Ему приходилось выдавливать их. Он боялся: в нём всего несколько слов, и они уже кончились, и скоро не останется ни одного.

Небо падало, ветер дул, дождь мчался, деревья трясло, и, может, Джимми тоже нужно было двигаться, чтобы пришли слова. Когда слова пришли в первый раз, он двигался, и он снова пошёл, но слова не приходили, не приходили — а потом пришли, не потому что он двигался, а потому что он перестал так сильно стараться их сказать.

— Помогите. Помогите мне. Помогите, пожалуйста. Пожалуйста, помогите Джимми.

Он не знал, кто его слышит — если вообще кто-то. Может, его раненый и ушедший отец. Но ему казалось правильным сказать то, что он сказал, и казалось правильным сказать кому-нибудь «спасибо» — кому угодно.

И вот он дошёл до конца линий, туда, где одна дорога пересекала другую, и сначала он потерялся, но потом нашёл линии на новой дороге — и снова был на верном пути.

Несколько раз навстречу ему ехали огни, и он быстро сходил с дороги.

— Спрячьте меня, спрячьте меня, — сказал он, и его никто не увидел.

Джимми говорил с ветром, дождём и тьмой, говорил себя к «Шелесту ив» и к девочке, просил: пусть, когда он туда доберётся, у него всё ещё будут слова, просил: пусть Нечто больше никогда не войдёт в него и не будет использовать.