Казалось, медведь знает, куда направляются Колсон и Офелия. Он снова и снова исчезал глубже в лесу — будто потерял к ним интерес, — но затем оказывался в четверти мили дальше по тропе: то его выхватывал скользящий луч Tac Light, то он проявлялся куда эффектнее во вспышках, разрывающих небо.

Офелия всегда любовалась природой издалека. Хороший документальный фильм о дикой природе ей нравился неизмеримо больше, чем сама дикая природа. В медведях она не разбиралась и разбираться не хотела, но ей казалось, что этот медведь ведёт себя не так, как обычные. Стараясь держаться как можно ближе к Колсону — или идти почти след в след, — она поймала себя на безумном ощущении: медведь не собирается на них нападать, он всего лишь хочет напугать, держать их на взводе и отвлечь от чего-то другого. Она понимала, что приписывает гризли человеческие намерения, и понимала, что это глупо, но нутро подсказывало: медведь — хитрец, и с каждой минутой она верила в это всё сильнее.

Ей было паршиво: она промокла, продрогла, и хотя кеды ещё не разваливались по швам, казалось, вот-вот развалятся, так что она всё чаще спотыкалась. Она решила, что в итоге заработает пневмонию — не ту, что переносишь на ногах, а ту, которая заканчивается в реанимации, с трубкой в горле и аппаратом, дышащим за тебя. Ей хотелось только одного: выбраться из леса, выбраться из дождя, выбраться из этого кошмарного ночного ада. И всё же когда они дошли до того места на гребне, где тропа уходила вниз через лес к землям ранчо на западе, она остановила Колсона, притянула его к себе и, перекрикивая многоголосый рев бури, закричала:

— Медведя нет. Но он вернётся. Он не хочет нас сожрать. Он хочет нас отвлечь. Мы не должны ему этого позволить — надо держаться настороже.

Она думала, Колсон отнесётся к её теории про коварного медведя как к признаку того, что испытание свело её с ума, но он посмотрел на неё без тени снисходительности.

— Да, странно. Он ведёт себя не как медведь.

— В церкви были вороны, — сказала она, — ещё до того, как ты появился. В них было что-то чертовски странное. И этот медведь странный — точно в том же духе. Только не смейся, но, может, он здесь затем, чтобы отвлечь нас, чтобы мы влезли прямо в Оптайма и закончили в трупном супе под церковью. Не звучит логично, но я не сумасшедшая.

Он знал природу куда лучше, чем она. Про медведей он, наверное, знал больше, чем сами медведи знали о себе, потому что зубастые хищники — из тех вещей, которые тринадцатилетние мальчишки находят особенно увлекательными. И всё же он не стал оспаривать её слова, а, наоборот, включил в расчёт и ворон — словно вполне разумно предположить, что Оптайм это злой доктор Дулиттл, с которым животные вступают в сговор.

— Он должен был понять, что нас нет, через несколько минут после того, как мы оттуда выбрались. Он знает эти горы. Он знает, куда мы идём, потому что выбора у нас нет. Он уже должен был попытаться перехватить нас. Значит, может быть, он впереди и ждёт в засаде.

— Можешь не сомневаться.

— Ладно. Значит, держимся настороже.

Офелия так устала, что, прислонись она к дереву, могла бы заснуть, если бы рядом не было медведя. Она не чувствовала себя настороже, но она будет настороже — иначе она умрёт.

Или случится кое-что хуже: по какой-нибудь иронии судьбы они налетят на Оптайма, он убьёт Колсона, а ей удастся уйти. И тогда всё повторится, как с Октавией: Офелия будет жива, хотя должна была погибнуть вместе с Колсоном, и остаток жизни проведёт, ожидая ответа, почему её пощадили, — самозванка в этой жизни, каким-то образом обманувшая судьбу, чтобы остаться в мире.