Колсон Филдинг оцепенел от потрясения. Отец лежал мёртвый на земле, и Колсона должно было бы сразить горе, но вместо этого он весь до конца был отдан ужасу, глядя в дуло пистолета. Два выстрела всё ещё эхом отдавались в памяти — эхом и эхом, — так что поначалу он даже не слышал, что убийца ему говорит. Медленно Колсон перевёл внимание с единственного чёрного глаза пистолета на бутылочно-зелёные глаза Эшера Оптайма — и это было похоже на встречу со взглядом робота. Лицо убийцы оставалось пустым: ни тени злости, ни следа злорадной улыбки, — словно убить отца Колсона для него ничего не значило, значило меньше, чем раздавить муравья.

Голос Оптайма наконец прорвался.

— Брось палку, мальчик. Сними рюкзак. Сейчас же — или я прострелю тебе ногу и буду до самого вечера смотреть, как ты медленно истекаешь кровью.

В бешеный поток страха вплёлся холодный стыд. Колсон презирал себя за то, что его начало яростно трясти, и за то, что он сделал, как велено, — без лишней секунды колебаний, даже не подумав броситься на него или рвануться бежать. Убийство — это то, что разгоняет боевики, то, как набирают очки в видеоиграх, убивая плохих парней, — но оно не должно было случаться с тобой в настоящей жизни. Колсону казалось, что его сейчас вывернет — или он опозорится и обмочится; не случилось ни того ни другого, но даже если бы случилось оба разом — какая разница, стыд бы не имел значения, лишь бы ему позволили жить.

— Снимай пояс с подсумками, мальчик, брось его на рюкзак. Выверни карманы, всё высыпай на землю.

Пока он делал, что велено, он услышал, как сам говорит:

— Сэр, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Он ненавидел себя за эту мольбу, за дрожь в голосе — но не мог остановиться. Убийца так наслаждался унижением пленника, что смотрел Колсону в глаза и на губы, следя, как они складывают эти «пожалуйста», — а не на руки. Не на руки.

Кошелёк Колсона упал на землю и раскрылся: выпала фотография мамы и папы, снятая два года назад в отпуске, в Кёр-д’Алене. Убийца поднял её, посмотрел, подумал — и сунул в карман куртки.

Убедившись, что все требования выполнены, он засунул пистолет в кобуру на поясе под джинсовой курткой.

В это мгновение у Колсона появился шанс действовать. Он мог бы броситься на Оптайма и попытаться сбить его с ног. Но Колсон не смог даже шевельнуться. Холодный пот скользил по лицу и ладоням, струйками стекал вдоль позвоночника в поясницу, в складку между ягодиц. Коленные суставы словно разболтались. Его качнуло, и он подумал, что сейчас рухнет.

Убийца поддел носком ботинка отца Колсона и несколько раз сильно пнул-толкнул тело — пока труп не перевернулся и не шлёпнулся лицом в пыль.

Почему-то, увидев, как с отцовским телом обращаются как с мусором, Колсон подумал о маме — как она любила отца, как отец любил её, — и горе наконец ударило по нему, да так, что вышибло дыхание. Не столько из-за собственной утраты, сколько из-за неё: как она будет раздавлена, когда узнает. Грудь разболелась, словно горе было раком, разъедающим рёбра. Колсон едва мог вдохнуть — и вместе с этой мукой в нём впервые дёрнулась, смутно, ярость: сырая злость на убийцу, но и на самого себя, и на Бога.

Оптайм наклонился и снял дробовик с плеча мёртвого. Проверил патронник, дослал патрон и снова проверил.

— Пули, — сказал он.

Он посмотрел на Колсона.

— Знаешь, мальчик, эта штука проделает в тебе дыру с кулак.

Колсон даже не взглянул на дуло. С него хватило — насмотрелся уже в стволы.

Поймав взгляд пленника, убийца снова пнул труп — и ещё раз, с таким презрением, которое, очевидно, доставляло ему удовольствие.

Колсон сказал:

— Ты больной ублюдок.

Но это слабое неповиновение было столь жалкой попыткой искупить свою нерешительность, что он почувствовал себя ещё меньше и беспомощнее, чем прежде.

Словно читая его мысли, Оптайм сказал:

— Твой папаша теперь ничто. Он и раньше был ничто. Ты тоже ничто. Ты — зараза и грязь. Ты выдыхаешь яд.

Держа дробовик, он махнул мимо Колсона.

— Пойдём в церковь.

Предложение было настолько странным, что Колсон поначалу не понял: Оптайм имеет в виду это буквально.

— В церковь, — повторил убийца. — В конце улицы.

Колсон сказал:

— Ты не можешь просто оставить его так лежать.

— Твой папаша уже не «он», мальчик. Твой папаша — просто «это», ферма для червей, которой только и осталось, что начаться. А теперь шевелись. Есть один человек, с которым я хочу тебя познакомить.