Двадцать четыре года назад

В каждой жизни случаются странные совпадения, события, которые мы не в силах объяснить, и даже мгновения, кажущиеся сверхъестественными. В этот раз, в одинокой необъятности Монтаны, небо было безлунным, слепое лицо ночи давило на окна, единственный свет в комнате исходил от телевизора, и маленькая девочка сидела в общении с мёртвыми.

Девятилетняя Джоанна Чейз, для всех просто Джоджо, была счастливым ребёнком и не знала горя — пока двенадцать дней назад не умерла её мама, Эмелия. Они были больше, чем просто мать и дочь. Эмелия научила Джоджо читать и мечтать; они проживали множество жизней в книгах, их воображения переплетались, как две лозы, и жизнерадостность Джоджо вдохновляла Эмелию — ту, что по натуре с другими была сдержаннее, чем со своей дочерью.

Одна в семейной комнате в два часа ночи, Джоджо свернулась в кресле, в пижаме, закутанная в пёстрый плед Pendleton, и смотрела домашние видео по телевизору — это стало её ночным ритуалом уже семь дней подряд. Джоджо нужно было это погружение в прошлое, потому что она регулярно просыпалась от страшных снов, тоскуя по прекрасному лицу, уму и сердцу своей мамы.

Слёзы накатывали, отступали и снова переливались через край. В первые пять ночей этих семейных фильмов Чейзов слёзы у Джоджо были горькими, а несчастье — полным. Но сейчас, как и накануне, бывали моменты, когда она улыбалась и слёзы становились сладкими, когда какое-то слово или жест мамы напоминали о драгоценном мгновении, которое нельзя забыть.

Собственно, ради этого она и заставляла себя смотреть видео. Она надеялась, что боль, которую они причиняют, выжжет её горе, станет чем-то вроде прививки от бесконечной муки. Может быть, со временем она привьётся от слёз — и потом, думая о маме, будет всегда улыбаться. Она не могла вынести мысли, что до конца жизни будет придавлена тяжёлой печалью.

Среди моментов, от которых она улыбалась, была одна сцена, снятая несколькими месяцами раньше. Держа в руках видеокамеру, Джоджо допрашивала маму, которая сидела на крыльце в кресле-качалке и читала книгу.

□ ✦ ✧ ✧ □

— Почему ты так много читаешь? — спрашивает Джоджо.

— Во-первых, чтобы держать ум острым.

— А ум у тебя очень острый?

— Как бритва.

— А ещё почему?

— Я читаю ради развлечения.

— А ещё почему?

Наконец мама отрывается от книги, улыбается и говорит:

— Я читаю, чтобы не грустить.

— Ты же никогда не грустишь. Ты грустишь? Из-за чего ты грустишь?

— Иногда мне грустно, когда я думаю, как ты вырастешь, выйдешь замуж и уедешь с ранчо, и я останусь без моей Джоджо.

— Ну, этого никогда не будет. Мне не нужен никакой дурацкий мальчишка, когда у меня есть лошади.

— Может, ты найдёшь мальчика, который тоже конник.

— Как папа.

— Да.

Камера обходит кресло почти на три четверти, и мама поворачивает голову вслед за ней, а Джоджо говорит:

— Если бы я уехала с каким-нибудь глупым мальчишкой, по чему бы ты во мне скучала больше всего?

— По тому, как ты меня донимаешь, когда я пытаюсь читать.

— Ой, очень смешно. Если бы я была плохой до мозга костей, я бы показала тебе язык.

— Только моя Джоджо может считать это поведение плохим до мозга костей.

Мама откладывает книгу на столик и наклоняется вперёд в кресле-качалке.

— Дай мне камеру. У меня к тебе вопрос.

Джоджо отдаёт камеру, и теперь её лицо появляется в кадре крупным планом, а мама спрашивает:

— Пообещаешь мне кое-что?

— Что пообещать?

— Что ты никогда не изменишься.

— С чего бы мне меняться?

— Люди меняются.

— А ты изменилась, когда выросла?

— Ещё как. Когда я была девочкой, я больше всего на свете хотела собаку. А когда выросла — захотела дочку.

Джоджо говорит:

— Собаки — это здорово, но дочки лучше.

— Может быть. Только собаки так не говорят, а собаки не лгут.

— Подкол! Мне больно. Неужели моя собственная мама тоже плохая до мозга костей?

Мама подмигивает.

□ ✦ ✧ ✧ □

Закутанная в плед Pendleton, улыбаясь сквозь слёзы, оставшаяся без матери Джоджо перемотала запись и посмотрела этот фрагмент снова. Когда она перемотала, чтобы посмотреть его в третий раз, всё шло как прежде, пока мама, державшая камеру, не спросила, пообещает ли ей дочь кое-что, и Джоджо не спросила:

— Что пообещать?

Видео застыло на крупном плане Джоджо.

Хотя изображение заблокировалось, звук продолжал идти, но прежний разговор между ними исчез. Голос, безошибочно узнаваемый, вместо этого произнёс:

— Ты скоро уедешь, Джоджо, уедешь, чтобы взрослеть где-то в другом месте. Может быть, много лет спустя я протяну к тебе руку и попрошу тебя вернуться домой.

Джоджо словно ударило током; она подалась вперёд в кресле, и плед соскользнул с плеч.

— До тебя здесь было ужасно одиноко, и у меня почти не было надежды, — сказала мама. — Так очень долго у меня почти не было надежды.

Джоджо встала, и плед лужей растёкся вокруг её ног.

— Мамочка?

— Однажды я, может быть, буду готова сделать то, для чего родилась, — сказала мама. — И тогда, возможно, ты понадобишься мне рядом.

Джоджо трясло так, что она не могла унять дрожь. Её мама умерла и ушла — и всё же каким-то образом была сейчас здесь. Мама никогда бы не причинила ей вреда. В только что сказанных словах не было угрозы, но Джоджо дрожала и от страха, и от изумления, охваченная странно возбуждающей тревогой.

Застывшее изображение на видео оттаяло. На экране Джоджо сказала:

— Что пообещать?

Её мама сказала:

— Что ты никогда не изменишься, — и запись пошла так же, как в первые два раза, когда девочка это смотрела.

Она перемотала пультом и снова нажала PLAY, смотрела и ждала. Но если в третий просмотр и случилось какое-то наваждение, если с Того Света и пришло сообщение, в четвёртый раз оно не повторилось. И в пятый, в шестой.

Джоджо знала: то, что произошло, было настоящим. Она не выдумала этого от недосыпа и не сошла с ума от горя. Она никому ничего не расскажет — будто это явление слишком свято, чтобы делиться им.

Ты скоро уедешь, Джоджо, уедешь, чтобы взрослеть где-то в другом месте.

Через четыре дня её увезли в Санта-Фе — жить к тёте Кэтрин, сестре её матери.

Может быть, много лет спустя я протяну к тебе руку и попрошу тебя вернуться домой.

Шли годы, и яркость того эпизода в безлунную ночь в Монтане неизбежно тускнела. Она не забыла его совсем, но со временем стала верить, что всё было не таким, каким казалось тогда, что, скорее всего, это была фантазия, порождённая отчаянным горем. Воображение у неё всегда было богатым.

Однажды я, может быть, буду готова сделать то, для чего родилась. И тогда, возможно, ты понадобишься мне рядом.

В этом не было смысла. Её мама родилась дважды: один раз — в мире живых и один раз — в мире мёртвых, откуда она никогда не вернётся и откуда у неё никогда не будет причины звать дочь к себе.

И годы шли, и годы шли…