В торжественном и усталом молчании мы проехали под межштатной магистралью там, где раздувшаяся от ливней река Сан-Педро мчалась — мрачная, необузданная, упрямая — к Мексике. Увеличивая дистанцию между нами и Пептоу, оставляя ISA прочёсывать округа Грэм и Джила, мы двинулись по трассе штата на юг, в сторону городка Томбстоун в округе Кочиз, но затем свернули на другое шоссе — на запад, к Ногалесу, — и вскоре повернули на третье, снова на юг. Мы добрались до Сьерра-Висты, небольшого города на восточных склонах гор Уочука. Психический магнетизм привёл нас к мотелю, где нашлись четыре свободных номера и принимали наличные. Номерной знак Mountaineer оказался единственным удостоверением личности, которое от нас потребовали. Незадолго до полуночи мы уже устроились в своих комнатах, договорившись выехать к Оазису после завтрака.

На этот раз Уинстон решил ночевать со мной, будто подтверждая: он понимает, что между нами возникла странная новая связь. Я заснул, когда он лежал рядом, положив голову мне на грудь.

Во сне три Нихилима заперли меня в комнате и пытались сожрать живьём — без приправ и без напитков. Когда я проснулся, голова Уинстона уже не лежала у меня на груди, но он по-прежнему был рядом и жалобно, испуганно скулил во сне — в своём собственном, который, возможно, был тем самым, из которого я только что вынырнул. Я провёл ладонью по его боку, снова и снова, пока он постепенно не успокоился и дыхание не подтвердило: тревога отступила.

Я вспомнил Рафаэля — золотистого ретривера, гордость приюта. Энни Пайпер, которая завораживала нас и собственными рассказами, и теми, что читала других авторов, была его главным опекуном — под надзором сестры Маргарет. Девушка по имени Кейко Исигуро помогала ухаживать за ним и взяла всё на себя, когда Энни уехала в колледж. Кейко была милой и застенчивой, тоненькой девочкой с большими красивыми чернильно-чёрными глазами. Когда мне было тринадцать, а Кейко — семнадцать, Рафаэля пришлось усыпить: стремительный рак разъедал его. Кейко плакала несколько дней подряд и, по словам соседки по комнате, рыдала даже во сне.

Смерть Рафаэля потрясла и меня — не в последнюю очередь потому, что, когда мне было одиннадцать и я проваливался в тяжёлую депрессию из-за убийства Литтона Ормонда, Рафаэль часто приходил ко мне в комнату по ночам и ложился рядом, хотя прежде никогда так не делал. Если его присутствие и не снимало моей боли, то, думаю, оно всё же лечило тревогу: постепенно я всё меньше боялся, что и меня, как Литтона, настигнет ранняя и бессмысленная смерть.

Сестра Тереза, психолог и упорный педагог, говорила, что собаки, возможно, — единственный вид на планете, кроме людей, который умеет горевать о потере любимого. Известны случаи, когда собаки тосковали месяцами и даже годами, доходя до того, что сами добирались до далёкого кладбища и ложились на могилу хозяина. Тогда нетрудно понять, что собака могла чувствовать горе мальчика, потерявшего лучшего друга.

Кейко не было в приюте уже четыре года к тому времени, когда я начал работать в журнале Arizona! Она переехала в Остин, штат Техас, потому что нашла там двоюродного брата — Итиро Сугимуру: он был её единственным живым родственником. Через полгода она прислала добрым сёстрам письмо, в котором сообщала о скорой свадьбе с джентльменом по имени Малик Маймон. Мне показалось, что Рафаэль — приютский пёс — мог бы стать хорошей человеческой историей, и я попытался связаться с Кейко, но так и не смог её найти, хотя ни Исигуро, ни Маймон — не из тех фамилий, которые теряются в толпе, и поиск не должен был оказаться трудным. И Итиро Сугимуру я тоже не нашёл.

Учитывая, насколько мы, сироты, были близки друг к другу — связанные утратой и неопределённостью будущего, — казалось, что мы должны оставаться частью жизни друг друга до конца дней, как бы далеко ни увели нас дороги от «Матер Мизерикордие». Но время и желание — тоска по тому, чего у нас нет, и поиск того, кем мы предпочли бы стать, — почти всех уносит по спирали прочь даже от тех, кого они когда-то любили. Только семья способна удерживать людей связанными с местом, с наследием, с общим смыслом поколений, сцепленных друг с другом, — да и то многие семьи сплетены куда слабее, чем нужно, чтобы выполнять эту роль. И, не сумев найти Кейко, я был вынужден смириться с правдой: сборище сирот, сведённых вместе нуждой, — не та семья, которой я так долго хотел считать его.

Теперь, пока темнота ещё лежала на Сьерра-Висте, я принял душ и оделся. Пристегнул поводок к ошейнику Уинстона и вывел его на прогулку, когда рассвет уже разгорался. Мы нашли парк и какое-то время стояли под раскидистым дубом, наблюдая, как солнечный свет заливает долину реки Сан-Педро и тени медленно сжимаются к востоку, пока свет идёт с запада.

Когда мы с Уинстоном вернулись в мотель, наши спутники уже были готовы. Мы собрались в заведении на другой стороне шоссе, где собак пускали на патио. Мы пили мимозы вместе с едой и не спешили. Учитывая зло, которое, как нам обещали, ждало нас в Оазисе, мы — Бриджет, Пантея и я — не хотели идти туда, куда должны были идти, не хотели быть теми, кем родились. Нам хотелось восстать против тайны собственного существования, отказаться действовать, пока нам всё не объяснят. Однако хозяин этой тайны, переживший уже два прежних бунта исторического масштаба и не любящий объяснять Его намерения иначе как через пророков здравых и пророков безумных, вряд ли счёл бы наш маленький бунт настолько серьёзным, чтобы раздвинуть утро, как занавес, и провести нас за кулисы на экскурсию. Этого, разумеется, не случилось, и мы снова поехали.

Небольшой городок Ахо — произносится А-хоу, но легко стать жертвой неловкого неверного произношения, — живёт рядом с богатым медью открытым карьером Нью-Корнелия. Две мили в диаметре и глубиной больше тысячи футов, карьер стал туристической достопримечательностью: там есть центр для посетителей и смотровая площадка. Те, кто его разработал и на нём работал, заслуживают нашей благодарности, потому что без меди нам не хватало бы многих благ цивилизации — прежде всего возможности передавать электричество, чтобы освещать дома, питать промышленность и производить бельё с медной пропиткой. А для путешественников, которым нравится пейзаж и уникальная архитектура Юго-Запада, но кажется, что для полноценного отпуска надо обязательно против чего-то протестовать, митинговать против горнодобывающей промышленности у открытого карьера — удобный шанс посигналить о своей добродетели, пусть и без особой аудитории.

Чтобы по-настоящему ощутить странность Оазиса, где человек, называвший себя «Светом», восседал, словно в алтарной нише, над теми, кто его обожал, и где он был тюремщиком для тех, кого держал взаперти, нужно понять, насколько ограничена территория, в которой стоит городок Ахо. На севере — закрытая зона: огромный авиационный полигон ВВС Барри М. Голдуотера. На востоке — индейская резервация тохоно-одхам, где не допускаются ни бомбёжки, ни артиллерийская стрельба. На юге — национальный памятник «Органный кактус», который, строго говоря, музыки не производит. На западе — национальный заповедник дикой природы Кабеса-Приета площадью восемьсот шестьдесят тысяч акров: там укрываются пустынные толстороги, вилороги-антилопы, зайцы-джекрэббиты, карманные суслики, кенгуровые крысы, разнообразные ящерицы и неизменно любимая публикой малая длинноносая летучая мышь — у неё шнобель чуть поменьше, чем у длинноносой летучей мыши, которая, судя по всему, обитает где-то ещё.

Окружённый военной зоной, резервацией, национальным памятником и заповедником, оставшийся участок свободной земли — неправильной формы — примерно двадцать миль с севера на юг и пятнадцать с востока на запад. Ахо находится в центре северо-западного квадранта этого пазлового куска округа Пайма. Теоретически, значит, Оазис Света должен был быть не дальше восьми миль от Ахо — но на деле оказался гораздо дальше, необъяснимо дальше.

Поскольку Бриджет не торопилась к Оазису, поскольку никто из нас не подгонял её, поскольку мы остановились у круглосуточной лавки на окраине Тусона за шоколадками и колой, а потом снова остановились в городке Селлс — за бензином, сэндвичами и по нужде, — было 2:53 дня, когда мы добрались до развязки, где трасса штата 86 встречалась с 85-й у крошечного городка Уай, как раз и названного «Почему», в десяти милях к югу от Ахо.

Мы повернули на север на трассу штата 85. Не доезжая четырёх миль до Ахо, Бриджет сбросила скорость. Она прищурилась, вглядываясь в выжженную солнцем землю справа, и свернула с асфальта на плотную грунтовую колею, куда тянул психический магнетизм. Дорога вела — или казалось, что ведёт — на северо-восток, но однообразие ландшафта и солнечный блеск, отражающийся от всего вокруг, делали нас беззащитными перед дезориентацией. Как кобры, извивающиеся под музыку флейты, над раскалённым камнем поднимались тепловые змеи, и всё впереди казалось скрытым за прозрачной занавесью, которая рябила, будто отдёргивая, — но до конца так и не открываясь.

Первым заподозрил неладное Спарки: будто бы мы снова и снова проезжаем одни и те же несколько миль, словно влетели в временную петлю — как в фильме «День сурка».

— Мы едем в никуда — только туда, где уже были. Та каменная гряда, тот куст кактусов, та куча развалин, которая когда-то могла быть миссионерской церковью, — чёрт побери, я всё это видел уже больше одного раза.

Его слова будто выдернули и остальных из транса: теперь мы заметили и подтвердили то, что он увидел.

— По одометру, — сказала Бриджет, — мы отъехали от шоссе на восемнадцать миль.

Она взглянула на часы.

— Как так вышло?

— Вон там! — сказал Спарки, показывая через лобовое стекло. — Степной сокол. По меньшей мере два раза я видел, как он делает тот же самый круг, тот же самый вираж и пикирует за добычей.

Когда сокол взмыл над землёй, унося ту самую полёвку или ящерицу, которую схватил, я тоже вспомнил, что уже видел это. Страх неизвестного поднялся из-под первобытного слоя сознания — такой, какой, наверное, испытывали самые первые люди, когда день внезапно темнел во время солнечного затмения.

Только тогда я осознал: солнце будто двигалось вокруг нас странными способами, которые нельзя объяснить поворотами на грунтовке.

— Если мы ушли дальше на восток, чем на северо-восток, или дальше на север, чем на восток… тогда мы должны быть либо на земле тохоно-одхам, либо на полигоне. Но никаких предупреждающих знаков не было.

Бриджет полностью остановила Mountaineer.

Нас никто не разбомбил. И не замигал перед нами отель-казино, маня неоном ярче дня. Если мы где-то и были, то всё ещё в том примерно в том пазловом куске площадью триста квадратных миль, где живут добрые люди Ахо и добывают медь.

Тихим голосом, отмеченным спокойной уверенностью, которая должна была бы стать синонимом фамилии Чинг, наша провидица с заднего сиденья сказала:

— Петля — это простое моджо Нихилимов, единственное колдовство, на которое они способны в своём падшем состоянии. Обман зрения и разума, сродни их умению маскироваться под людей. Они хотят защитить это место от тех, кого не приглашали. Люди, которые сюда заезжают, думают, что проехали гораздо дальше, чем на самом деле. Ничего не находят, пугаются, что могут забрести на полигон, и разворачиваются. Некоторое время иллюзия обманывала даже нас, несмотря на наши дары. Но теперь, когда мы все увидели её насквозь, мы можем выйти из петли. Мы отъехали от шоссе всего на милю, не на восемнадцать. И Оазис ждёт в миле отсюда — максимум в миле.

— Интересно… они уже знают, что мы идём?

— Вряд ли.

— «Вряд ли»? Может, но вряд ли? Это всё, что ты можешь, Пантея?

— Чары повторения на этом участке дороги — автоматический обман, он не требует их внимания, не требует обслуживания. Возможно, мы — первые, кому удалось его преодолеть.

— Возможно, — эхом повторил я. — Возможно? Но если до нас кому-то удавалось, значит, они не доверяют этому целиком. Они будут настороже.

Я прижал ладонь к груди.

— Мне не надо было есть тот сэндвич в Селлсе. Изжога — зверская.

Хотя её собственный страх был заметен, Бриджет протянула руку, ущипнула меня за щёку и сказала:

— Будет проще простого, бойфренд.

— Во всех фильмах, в такие моменты, когда кто-то говорит «проще простого», так никогда не бывает. Это всегда как раз тогда, когда начинается умирание.

— Это не фильм, — заверила она, но в голосе звучал страх, который ей не удалось скрыть. Она поехала дальше — к Оазису Света.

Негостеприимная земля постепенно поднималась, пока мы не вышли на гребень и не увидели перед собой чашу в рельефе — может, милю в диаметре: словно кратер, куда тысячелетия назад ударил крупный метеорит или небольшой астероид, хотя это могло быть и обычное геологическое образование. О геологии я не знаю ничего, кроме того, что узнал о Криптоне, родной планете Супермена, когда мне было тринадцать. В Оазисе Света пальмы, кустарники и цветы были столь пышны, что лощина, где Республика Бибса вела свои дела, казалась пустынной по сравнению с этим местом. Очевидно, под землёй лежал крупный водоносный слой, и они качали из него воду, не заботясь ни о сохранении, ни о законах, регулирующих водопользование в этом иссушённом штате.

В Оазисе были и другие штуки, которых не было в Республике Бибса: сорокофутовый Плетёный человек, Ти-рекс — вдвое больше реального динозавра, сваренный из стальных листов, — и храм ацтеков.

Хотя поселение внизу выглядело безлюдным, Бриджет быстро сдала Mountaineer назад от кромки чаши — если это и правда была чаша-кратер, — так, чтобы нас не могли увидеть снизу, и заглушила двигатель.

— Если не считать растительности, — сказала она, — похоже на одну из версий фестиваля Burning Man в Неваде: эти странные конструкции, эти произведения искусства, если их так можно назвать.

— Это место великого зла, — сказала Пантея Чинг. — Безумия и яростного гнёта. Рабства. Убийств. Изнасилований, которые он называет освобождением.

— Если там всё настолько плохо, — сказал я, — почему разбираться с этим должны мы? Почему власти не знают, что тут происходит? Почему они не прикрыли эту лавочку?

— Равнодушие. Коррупция. Страх быть отменёнными теми, кто контролирует нарратив. Люди высоко в правительстве, в индустрии, в медиа — они приезжают сюда время от времени, чтобы наслаждаться всем тем, что в других местах запрещено.

Пантея вышла из Mountaineer и тихо прикрыла дверь.

Мы — остальные, вместе с Уинстоном, — подошли к провидице. Она стояла в жаре под девяносто, глядя вверх, на край кратера, в сторону Оазиса, который оставался вне поля зрения, будто воздух был насыщен откровениями, которые она вылавливала из него, как рыболов черпает сетью рыбу. Она казалась неземной — хрупкой, как тонкая фарфоровая статуэтка, и в то же время яростной, как героиня жестокого аниме. Тёплый ветер трепал её взъерошенные волосы, словно сонорские боги смотрели на неё с любовью. Жара будто не имела над ней власти: на лице не было ни малейшего блеска пота, хотя мы все лоснились, а Уинстон потел единственным доступным ему способом — мокрым носом и высунутым языком.

— Он очень богат и когда-то был знаменит, — сказала Пантея. — Он знает, как используют власть: кого ею можно согнуть, кого — сломать, кто будет сопротивляться и как преодолеть это сопротивление.

— Кто этот ублюдок? — спросил Спарки. — Только не говори, что он и есть Свет. Кто он на самом деле?

— Я вижу… он когда-то был… он… Боди Эммерих.

— Я слышал это имя, — сказал я. — Он был кем-то… когда-то. Почти знаменитым, кажется.

— Я достаточно старше тебя, чтобы помнить, — сказала Пантея. — На раннем этапе социальных сетей Эммерих создал один из первых сайтов знакомств — Heart4Heart.

— По-моему, он и сейчас самый большой, — сказала Бриджет.

Он одним из первых понял силу онлайн-ритейла: основывал одну компанию за другой, снова и снова снимал урожай, выводя их на биржу, пока не стал стоить миллиарды.

— «Почти знаменитым»? — сказал Спарки. — Такие ребята сейчас популярны не меньше рэп-звёзд. Почему не он?

— Он понял, что тех, кого он называл лордами соцсетей и олигархами техносферы, однажды будут знать в каждом доме — так же, как кинозвёзд, — и он этого не хотел. Он хотел приватности, анонимности — насколько мог её сохранить. Он стал настолько осторожным так рано, что… думаю, существует очень мало его фотографий.

Бриджет посмотрела на Пантею, потом снова на край кратера.

— Что он здесь делает? Что это за место?

— Сначала это задумывалось как его побег от мира, который он давно считал холодным, от масс, которые казались ему часто иррациональными, завистливыми и регрессивными. Он хотел создать свой маленький мир — оазис разума, который одновременно был бы фантазийной страной чудес. Он воображал своего рода коммуну, поддерживаемую его богатством, где он мог бы жить с избранной группой элиты.

— Господи, убереги меня от такого места, — сказал Спарки.

На востоке степной сокол скользил по кругу; был ли это тот же самый, что мы видели раньше, — сказать было невозможно. Взгляд Пантеи ушёл с гребня склона к птице. Её тёмные глаза серебрились отражением неба — таким бледно-голубым, что оно казалось почти белым. Если она и видела крылатого хищника, то видела и что-то дальше него: заглядывала в прошлое и в сердце Боди Эммериха, различала то, что было, и то, что могло бы быть.

Её голос смягчился почти до шёпота.

— Он всегда был немного мизантропом, хотя сам этого не понимал. Большинство людей его раздражало и отталкивало — и на каком-то глубинном уровне он сам себя отталкивал. Он собирался взяться за благородное дело: создать пристанище, которое было бы источником интеллектуального возбуждения, но вместе с тем — садом земных наслаждений. Однако те, кого он привёл в свой ближний круг, по большей части были там из-за его денег: прихлебатели и пиявки, которых он принимал за настоящих друзей, — потому что сам был неспособен на подлинную дружбу. Он не знал себя вовсе — своих самых глубоких, истинных желаний. Он думает, что интеллектуально и морально продвинулся дальше всех негативных влияний, которые формировали тревожное прошлое человечества, думает, что он выше ошибок, оправданий и суеверий, — когда на деле он и есть воплощение самых тёмных человеческих импульсов.

Её сценический шёпот заворожил меня так, что я вздрогнул, когда она замолчала. Она развернулась от нас и подошла к багажнику Mercury Mountaineer.

Когда мы присоединились к ней у поднятой двери багажника, она открыла патронный кейс и достала оттуда запасные магазины — для своего пистолета и для моего.

— Во что мы сейчас войдём? — спросил я, убирая запасной магазин в карман.

— Ни во что иное, как в то самое, с чем мы родились столкнуться, — сказала Пантея. Она держала пистолет в открытой сумочке и посоветовала Бриджет сделать так же. — Куинн, Спарки, выпустите рубашки и спрячьте оружие как сможете. Если мы встретим кого-то и не будем выглядеть вооружёнными, есть шанс их обмануть. Обман предпочтительнее пуль.

— Вчера ночью, — напомнил я, — когда ты говорила об этом месте, ты сказала, что не хочешь умереть здесь.

— Я не хочу. Но все умирают где-то. И у нас только два выбора.

— Мы можем спуститься туда сейчас… или не идти прямо сейчас, — сказал я.

— Это не тот выбор, если выразить его правильно, — сказала Пантея. — Мы можем спуститься туда и положить ему конец, освободить тех, кого он угнетает, — до того, как случится ещё одно изнасилование, ещё одно убийство, — или не спускаться и тем самым со временем стать похожими на Нихилимов.

Спарки заговорил, чтобы объяснить, если не защитить меня.

— Парень хочет сказать, что ситуацию надо проанализировать, составить план, продумать стратегию и тактику.

Пантея не дрогнула.

— Наша стратегия — праведность. Наша тактика — внезапность и безжалостное действие.

Спарки продолжил — всё ещё объясняя меня:

— Парень сильно повзрослел с тех пор, как вломился к нам два дня назад. Но он всё ещё невинная душа. Он до конца не осознаёт, как дорожит этой невинностью, как надеется удержать её.

Мне было мучительно слышать, как Спарки оправдывает меня перед Пантеей. Я посмотрел на Бриджет и увидел, что она смотрит на меня с такой силой, что это смиряло: с любовью, как мне показалось, но и с внимательным, оценивающим взглядом.

— Дело не в том, что он трус, — продолжил Спарки. — Он не трус. Он убил тех двух агентов ISA, которые наверняка убили бы меня и увезли бы Бриджет — одному Богу известно куда. Но он убил их машиной, прежде чем до конца понял, что происходит: одного — защищаясь, другого — наполовину случайно. Если дойдёт до перестрелки и хуже — а дойдёт, я говорю по опыту, — ему придётся нажать на спуск с холодным намерением. И это будет конец той невинности, которую он надеялся не потерять. Он это знает.

К моему удивлению, он выразил именно то, что я чувствовал, но не знал, что чувствую: печаль, возникающую от необходимости скоро признать, что я целиком принадлежу этому прекрасному, но тёмному миру, каким бы странным образом меня ни занесло в него; что я так же уязвим для порчи и так же способен на зло, как любой человек. Я, как и все, буду идти по высокому проволочному канату в цирке этого мира, стараясь сохранить хотя бы тонкую, светлую ниточку раскалённой детской невинности — и всегда помнить: когда дойду до дальней платформы, я могу оказаться уже не тем человеком, и вполне возможно — человеком, который мне не понравится. Самый лучший друг, который у меня когда-либо был, Литтон Ормонд, умер ещё невинным — мало или вовсе не испорченным собственными поступками. Но даже если бы я мог десятилетиями жить в своей квартире-студии, писать милые человеческие истории для регионального журнала, есть в закусочной Бинов, в выходные пересматривать любимые фильмы снова и снова, носить вещи в Dirty Harry Clean Now и целомудренно томиться романтической мечтой о Шароне Шимски — филателистке и внучке Джулиуса, — я всё равно не смог бы удержать детские добродетели и навсегда остаться чистосердечным мальчиком. Учитывая то, что мне предстоит сделать в Оазисе и в других подобных местах, пока ещё неведомых, если когда-нибудь, в жизни за пределами этой, мне доведётся встретить Литтона Ормонда, он не узнает меня по незапятнанной душе. Я буду запятнан глубоко. Я могу измениться настолько, что стану для него чужим, — и это казалось ужасным.

Пантея ткнула меня пальцем в грудь, словно знала: меня нужно вернуть в фокус настойчивым уколом.

— Фродо тебе о чём-нибудь говорит?

— «Властелин колец». Я обожал эти книги.

— Ещё бы. Фродо был героем?

— Да. Великим.

— После того как он нёс Кольцо Всевластья от Шира до злого царства Мордора — к месту, где его можно уничтожить, — кольцо развратило его. Он надел его.

— Только на мгновение. Он не сделал ничего злого.

— Потому что Голлум откусил Фродо палец, чтобы заполучить кольцо. Иначе Фродо уступил бы жажде власти.

— Мне хочется думать, что нет.

— Конечно, хочется. Это про тебя. Но Фродо потерял невинность и уже никогда не был по-настоящему дома в Шире, когда вернулся, — не был дома среди невинных хоббитов.

— Мне никогда не нравилась эта часть. Я хочу, чтобы он мог быть с ними дома, — сказал я.

— Конечно, хочешь. Но он всё равно был великим героем. Если бы он им не был, хоббиты погибли бы все до единого — и вместе с ними все прочие, у кого ещё есть место для невинности в сердце. Средиземье стало бы местом бесконечного ужаса. Мы — стражи. Aluf shel halakha. Legis naturalis propugnator. Нас призывают быть бичами. Мы принадлежим к тому достойному и необходимому месту между невинностью и порчей, которое называется долг. Так что либо встраивайся в программу, Куинн, — либо твоя судьба будет ранней, бессмысленной смертью.

Вытирая лицо, счищая пот, который был вызван не только жарой, вытирая ладонь о рубашку, я сказал:

— Ты не щадишь, да?

Она улыбнулась.

— А какой смысл?

— «Стражи»… Ты сказала, что это может быть квест, но теперь называешь нас «стражами» — и это звучит… как навсегда.

— Я говорила, что мы, возможно, отчасти в квесте — чтобы что-то обеспечить, но сейчас я не знаю, что именно является целью этого квеста. Зато я точно знаю, что быть стражами — причина нашего существования, и это никогда не изменится.

— Мы идём в Оазис, чтобы кого-то спасти?

— Ты знаешь столько же, сколько и я. Может, кто-то ждёт спасения. Может, много кто. Мы узнаем, когда магнетизм приведёт нас к задаче.

— Или… — надавил я, — мы идём туда, чтобы кого-то убить?

— Эммерих не уйдёт мирно. Если у него есть преторианская гвардия, нам, возможно, придётся убить многих, чтобы спасти немногих. Мы узнаем, когда узнаем.

Мне хотелось яснее понимать нашу миссию. Но я появился в этом мире как тайна, и той ясности, которую я хотел, я не имел права требовать.

— Ладно. Я в программе, — сказал я наконец.

Как странно: смертельная решимость ума, сердца и души одновременно была глубоко удовлетворяющей — и пугающей. Кино не подготовило меня к такой двойственности. Более того, я начинал подозревать, что кино не подготовило меня вообще ни к чему.

Бриджет подошла ко мне и обняла за талию — и обладала мудростью понимать: её прикосновение лучше любых слов. Из своего багажа Спарки достал запасные магазины — для своего оружия и для оружия Бриджет.

Бриджет сказала Пантее:

— До самого низа — длинный склон, и никакой растительности, чтобы укрыться, пока мы не окажемся там.

— Они нас не увидят. Он спит днём и живёт ночью.

Мне не понравилось, что это могло означать. Я хочу сказать: Дракула спал днём и жил ночью. Я не утверждаю, что верю в вампиров. Или что не верю. После событий последних дней я был готов допустить существование чего угодно — от оборотней до фей-крёстных.

— А остальные? — сказал Спарки. — Сколько их в Оазисе?

— Не знаю. Но все они живут по его ритмам. Когда он спит, они спят. Я думаю… каким-то образом у них нет выбора.

— Охрана?

— По моим ощущениям, охрану считают ненужной. Они уверены, что в безопасности за стальными дверями и электронными замками.

— А разве нет? — спросил я.

— Нет, — сказала Пантея Чинг и двинулась вверх по склону — к кромке кратера и к Оазису за ней.