Два повара на жарке — те самые, что однажды, возможно, станут столь же знамениты, как Энди Уорхол, — спасли меня от пары хорошо одетых мужчин с дурными намерениями.

Я обедал пять дней в неделю в заведении через улицу от редакции журнала, потому что я существо привычки: там было чисто, кормили вкусно и брали недорого. Всем этим владело семейство Бинов. Хейзел Бин была пятидесятилетней разведёнкой; её муж, адвокат, сбежал с клиенткой, для которой он отсудил десять миллионов долларов по делу о гибели её мужа — Дарнелла Айкенса. Присяжные единогласно признали, что полицейский применил чрезмерную силу, когда шесть раз выстрелил в Дарнелла после того, как тот набросился на него с пневматическим монтажным пистолетом и четырежды прошил его гвоздями. Хейзел всё ещё соглашалась обслуживать адвокатов, но ни одного из них не встречала улыбкой. Её дети — Фил и Джилл, двадцатишестилетние разнояйцевые близнецы, — были превосходными поварами на жарке, работали на жаровне и гриле со стилем, хотя это и не было их судьбой. Они были рождены художниками. Фил красил торчащие ёжиком волосы в фиолетовый и сбривал брови, а Джилл красила свои — в зелёный и всегда носила чёрную пижаму с красными туфлями. Пока им не удавалось продать сколько-нибудь значимое число картин, потому что, как они объясняли, художественный истеблишмент ценит коммерческую привлекательность образа художника не меньше — а то и больше, — чем его или её полотна, а значит, большой прорыв зависит от того, найдёшь ли ты правильный лук. В последнее время Фил и Джилл всерьёз подумывали сбрить волосы наголо и выкрасить себя целиком в синий — с головы до ног.

Обычно я переходил улицу и заходил в закусочную Бинов ближе к концу обеденного наплыва — чтобы сесть у стойки и не оказаться втиснутым в разговор с другим посетителем, которому вдруг приспичит обсуждать что-нибудь столь же нелепое, как политика, или столь же злое, как… ну да, политика. Мне куда интереснее было слушать про искусство и арт-мир — а Фил и Джилл знали о нём невероятно много и рассказывали увлекательно. В ту пятницу кабинки ещё были заняты теми, кто стоял ступенькой выше и мог задержаться за обедом, не получив по пальцам линейкой от начальства, зато у стойки большинство табуретов пустовало.

После того как Джилл поведала увлекательную историю о странных сюрреалистических образах, которые, по её словам, подсознательно вплетены в картины Эндрю Уайета, Фил подал мне бургер «три сыра» с салатом, помидором и майонезом. Картошка фри была особо хрустящей — как я люблю. Я запивал второй укус вишнёвой Coke, когда на табуреты по обе стороны от моего, словно по призыву колдуна, опустились двое мужчин. От обоих у меня мгновенно пошёл дурной сигнал, и хотя я всё-таки откусил в третий раз, проглотить оказалось нелегко.

Новенькие были в чёрных костюмах, белых рубашках и чёрных галстуках. На носу у них сидели солнечные очки — которые они синхронно сняли, сложили и с впечатляющей слаженностью убрали в нагрудные карманы.

Я посмотрел налево — и тип там улыбнулся мне. Красавчик, как любой мужской манекен, с карими глазами, почти золотыми, кошачьими. В его улыбке было что-то такое, что говорило: она даётся ему слишком легко; он улыбается даже ночью во сне; это вовсе не значит, что ты ему нравишься или что он в хорошем настроении — да и вообще, не факт, что он понимает, что улыбка должна что-то означать.

Справа сидел громила с жёстким, плоским лицом — таким, словно он не раз разгонялся и на полной скорости влетал в стену просто ради удовольствия. Он тоже улыбнулся, но в его случае было видно: такая мимика требует сосредоточенности.

— Жарковато сегодня, — сказал тот, у кого глаза отливали золотом.

— Ну так май же, Финикс, — ответил я.

— В Финиксе всю жизнь прожил, да?

— В основном, да.

— Финикс тебе больше нравится, чем то место, откуда ты родом? — спросил жёсткий тип справа.

— Да, в целом нравится. Я ничего не помню о том месте, откуда я родом.

Глядя мимо меня на Левшу, Правша сказал:

— У этого молодого человека амнезия.

Левша сменил лёгкую улыбку на выражение наигранной печали.

— Сочувствую. Тяжело, наверное, когда памяти нет.

— У меня нет амнезии, — заверил я их. — Я из Пептоу, штат Аризона, но после рождения пробыл там всего несколько дней.

Я переводил взгляд с одного на другого, пока они синхронно и торжественно кивали.

Появилась Хейзел Бин, шлёпнула на стойку меню и спросила:

— Вам что-нибудь принести попить?

— Дайте нам тут минутку, ладно? — сказал красавчик.

Хейзел прищурилась, глянула на него, потом на его напарника и спросила:

— Вы адвокаты?

— Нет, но некоторых арестовывали.

Это почему-то не порадовало Хейзел так, как должно бы. Она повернулась ко мне:

— Милый, ты в порядке?

Я глубоко вдохнул воздух закусочной — жареный лук и шкворчащую на жаровне говядину.

— Пока не знаю.

— Парень-то он хороший, — сообщила Хейзел моим соседям по обеду.

— Если вы так говорите, — сказал Левша.

Правша добавил:

— Мы желаем ему только добра.

Официантка Пинки Кранкауэр наклонилась мимо Правши и сказала Филу, что ей нужно два разливных пива для четвёртой кабинки. Бросив на меня тревожный взгляд, Фил пошёл набирать пиво, оставив жаровню на сестру.

Когда Хейзел, нехотя отступив, ушла, мужчина с золотистыми глазами спросил:

— Значит, ты не помнишь, что случилось в Пептоу?

— Меня отправили в католический приют здесь, когда мне было три дня. Да и вообще — что может случиться в городке из девятисот шести человек?

— С тех пор они подросли, — сказал Левша. — Теперь их девятьсот двенадцать.

— Хоть он и стал мегаполисом, — сказал Правша, — брошенный посреди шоссе младенец был бы большим событием даже в новом, улучшенном Пептоу.

— Ну да, наверное. Слушайте, а вы из какого ведомства? Я имею право знать, с кем разговариваю.

Красавчик слева достал удостоверение в кожаном футляре. Он оказался из Агентства внутренней безопасности. Я слышал о нём, но не понимал, чем оно отличается от ФБР, АНБ, DSA, ATF, Министерства внутренней безопасности или любого другого силового ведомства. В наши дни федеральный уровень в Америке контролирует куда больше, чем всего десять лет назад.

Убрав удостоверение, Левша заговорил тихо — словно вся закусочная пытается подслушать, а может, так оно и было.

— Понимаешь, мы могли бы подождать тебя у тебя дома, когда ты вернёшься, — но мы не знали, какие сюрпризы ты держишь в рукаве.

— Сюрпризы? — озадаченно переспросил я.

Правша прошептал:

— Если здесь попробуешь что-нибудь выкинуть…

— Выкинуть? — сказал я.

— Выкинешь что-нибудь уникальное при всех этих свидетелях — будет громкая история. Мы не думаем, что тебе нужна громкая история.

— Уникальное? — сказал я, уже сведённый к односложным ответам.

С полминуты они ничего не говорили — только смотрели на меня так, что поначалу я решил: это должно меня запугать. Но, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, я понял, что их нацепленная жёсткость — не только профессиональная привычка, а ещё и маска, за которой они прячут страх. Они боялись меня.

За девятнадцать лет моей жизни в мире ещё ни разу никто меня не боялся. Да меня, ради всего святого, колотили взбешённые неудачники, проигравшие орфографический конкурс.

Громила с приплюснутым лицом тяжело сглотнул — словно на миг у него что-то застряло в горле.

— Первый, кого мы знали… такой, как ты. Парень по имени Олли. Мы попытались посадить его и спокойно поговорить — в приятном, уединённом месте.

Тот, что слева и уже сунувший руку под пиджак, пробормотал:

— Двое наших — в кабинке за нами. Пистолеты у них уже в руках, держат под столом.

Правша сказал:

— С Олли мы тихо объяснили наши намерения, разложили по полочкам, почему ему выгоднее сотрудничать…

— …а дальше всё покатилось под откос, — сказал Левша.

Правша продолжил:

— Он сделал нашим ребятам кое-какое очень мерзкое дерьмо.

Их переброска репликами звучала так отрепетированно, словно номер Эбботта и Костелло — только совсем не смешной.

— Я не злой, — жалко сказал я.

— Что мы хотим, — произнёс громила, — так это чтобы ты дал нам надеть на тебя наручники: руки за спину — и чтобы мы вывели тебя к нашему фургону. Нам просто надо поговорить. Надо понять. Мы не хотим причинять тебе боль.

— Но причиним, — сказал Левша, — если ты начнёшь вытворять что-нибудь уникальное. Так что не хитри.

Правша утвердительно хмыкнул. Он говорил так тихо, что я едва расслышал его шёпот.

— Мы прострелим тебе голову. Все четверо. В прошлый раз это хорошо сработало.

Модель GQ с золотистыми глазами прошипел:

— Да-да, прекрасно. Очень хорошо.

Как вы понимаете, к этому моменту я был так напуган, что начал беспокоиться о прочности собственного мочевого пузыря.

— Послушайте, ребята, вы совершаете большую ошибку. Кем бы вы ни считали меня — я не тот.

Наблюдая нашу маленькую драму у стойки, никто не мог наверняка понять, кто эти люди; вполне могли решить, что это мафиозные громилы, которым я задолжал. Позже я узнал, что ISA ненавидят очень многие, так что, возможно, не имело бы значения, услышь кто-нибудь, как Левша называет своё ведомство.

Моё внимание так приковали Траляля и Труляля, что сама закусочная словно растворилась в тумане. Полагаю, они были так же сосредоточены на мне, что не заметили: персонал услышал достаточно, чтобы встревожиться. Команда Хейзел Бин — такие патриоты общепита, которые встанут за своего, — без слов и слаженно организовала спасение на моей стороне.

Достав из фритюрницы корзину хрустящей картошки, Джилл развернулась и швырнула раскалённое содержимое Правше в лицо.

Набрав из крана две кружки разливного пива по шестнадцать унций — якобы чтобы поставить их на стойку для официантки, которая просила, — Фил вместо этого плеснул сначала из одной кружки, потом из другой в золотистые глаза мужчины слева — ровно в тот момент, когда тип справа получил порцию картошки фри, которую не заказывал. Позади меня я услышал, как Пинки Кранкауэр сказала:

— Даже не думайте, — и вывалила поднос, доверху нагруженный грязной посудой, на колени агентам в кабинке.

Если бы неделю назад мы играли в «Что бы ты сделал?» и вы описали мне сценарий в закусочной Бинов, я бы сказал, что, скорее всего, крутанусь на табурете, поскользнусь и навернусь по дороге к входной двери — и меня схватят взбешённые агенты ISA. Но вместо этого я сам себя удивил: смахнул свой обед в сторону и перебрался через стойку, используя её как укрытие. Держась низко и шмыгая вдоль стойки, я проскочил мимо Джилл к кухне; она тем временем подсунула лопатку под недожаренную котлету, сняла её с жаровни — и запустила ею в лицо типу, который как раз вытирал из глаз картошку фри.

На кухне стояли холодильники, духовки и разделочные столы, а ещё там были Пепе Чавес и Тау Хуа.

— Куинн, дружище, — сказал он.

— Что случилось? — сказала она.

— Надо бежать, — сказал я и рванул мимо них.

У задней двери я сорвал с крепления огнетушитель и распахнул дверь, ожидая очереди из автомата.

Парень в переулке был в джинсах и гавайской рубашке, но крупный и настороженный.

— Эй, бой-о, — сказал он.

Нормальный человек не обращается к незнакомцу «бой-о», так что я решил: это ISA, — и без пощады залил его огнетушителем. Пока он шатался, как Фрости-снеговик, тающий под финиксским солнцем, я побежал на запад, таща огнетушитель с собой — на случай, если мне встретится ещё один перегревшийся федеральный служащий.