Уинстон наконец понял, зачем вообще нужна игрушка. Пока мы ехали от форпоста Хакима к дому Пантеи — куда уфолог направил нас, размахивая руками с чрезмерным усердием, — пёс лежал на заднем сиденье рядом со Спарки, без умолку пищал белым ягнёнком и при этом радостно шлёпал хвостом по сиденью.

— Знал я одного парня, — сказал Спарки, — хотел защитить детей, завёл сторожевого пса, который полностью оправдывал своё название. Попробовал бы ты дать ему игрушку — он бы тебе руку откусил и съел.

— Опасная штука — такая собака рядом с маленькими детьми, — сказал я.

— Не с этими детьми. Эти мелкие были крепкими засранцами. Пёс их уважал до глубины души.

Пока дневной свет косо ложился на неподвижную, бесцветную землю, короткие тени низких кактусов и мескита кололи почву; но привычное и надёжное однообразие пустынного дня на этот раз не собиралось держаться до ночи. С юго-запада накатывала тёмно-серая приливная волна громовых башен, насаженных на шквальные облака; скоро она должна была утопить солнце. Впредь грозы горячий воздух начал остывать, а его слабый щелочной запах выветривался.

Пантея, дочь Джона Кеннеди Чинга, не жила ни в одном из пяти домов семьи в окрестностях «Станции Чинга». Она поселилась за смутной границей Пептоу — в том безлюдном пригороде, который, как я выяснил из своих разысканий, местные называли «Пустошью Мёртвого Дэна», хотя сам Дэн так давно исчез в пыльных бурях истории, что никто уже не помнил, кем он был, когда жил и как умер. Дом Пантеи стоял в конце гравийной дороги: большой утеплённый квонсет-хат — полукруглый ангар времён начала Второй мировой — она превратила в жилище. Говорили, что когда-то правительство проводило здесь секретные эксперименты, о которых никто не смел говорить вслух; они привели к тринадцати смертям и к токсическому заражению почвы, на устранение которого ушло больше полувека. Слухи утверждали, будто непредвиденным итогом экспериментов стала мутация шестиногих иерусалимских сверчков в чудовищ размером с таксу — с зубами, которые крошили кость так же легко, как плоть, — и что этих тварей пришлось выжигать огнемётами и косить из пистолетов-пулемётов в отчаянной трёхдневной войне с жуками. С тех пор прошло восемьдесят лет, и никто не видел подобных страшилищ. Значит, что бы тут ни происходило на самом деле, история со сверчками была апокрифом — не более убедительным, чем слух о том, что примерно в те же годы где-то в другом месте разработали атомную бомбу в рамках программы под названием «Манхэттенский проект».

К изогнутой крыше были прикреплены три спутниковые тарелки. Как и Хаким, хозяйка считала связь делом первостепенной важности.

Теперь Пантее было тридцать. В восемнадцать она отдалилась от семьи, потому что предвидела: однажды ночью её убьют нечеловеческие убийцы, — и она не хотела, чтобы родственники стали сопутствующим ущербом. Когда Хаким Каспар закончил объяснять нам дорогу, он подмигнул, рассказывая о нечеловеческих убийцах, и сказал:

— Пантея — немного чудачка, но на этой территории таких хватает. А в целом, если не считать всей этой ерунды про нечеловеческих убийц, она — замечательная леди и настоящая ясновидящая.

Услышав, как подъезжает Explorer, Пантея ждала нас в открытом дверном проёме квонсет-хата. Ростом она была метр пятьдесят с небольшим и весила, наверное, килограммов сорок с хвостиком; красивее любого пустынного цветка — а в пустыне немало таких, что ослепляют. Будь у неё уши чуть более заострёнными, я бы решил, что в её ДНК есть эльфийская примесь: голубые глаза были очень большие и настолько прозрачные, что в радужке просматривались сияющие складки слоистых мышц.

Хотя телосложением она напоминала подростка, а лицом — невинного ребёнка, присутствие у неё было бесспорно властное. Она стояла, расставив ноги, в кроваво-красной тунике и серых джинсах, заправленных в чёрные армейские ботинки. Чёрные волосы были коротко и лохмато подстрижены, кулаки упирались в бёдра — так, словно она была уверена, что при необходимости сможет джекичанить нас всех, если мы окажемся угрозой.

Когда мы вышли из Explorer, она велела привести Уинстона. Освободившись из внедорожника, он помчался по твёрдому, как камень, грунту, пронёсся мимо Пантеи и влетел в квонсет-хат — как будто когда-то уже жил здесь и теперь рад вернуться домой.

Пантея посмотрела каждому из нас в глаза и кивнула, словно подтверждала нашу личность каким-то шестым чувством.

— Куинн, Бриджет, Сайлас, который зовёт себя Спарки. Я знала, что вы придёте. Отряд теперь в сборе.

— Отряд? — сказал я.

— Один из многих, но не менее важный, чем остальные. Каждый из нас — aluf shel halakha, и на каждом лежит большая ответственность.

— Мы в походе за святыней, — сказал я.

— Это не так просто, как «поход за святыней», — сказала Бриджет.

— Разве не поход? — спросил я у Пантеи-ясновидящей.

— Возможно, поход. Но не только поход.

Меня это не устраивало.

— Мы находим эквивалент Святого Грааля, Ковчега Завета, кладбища слонов — и на этом всё закончено.

Спарки сказал:

— А это что значит — aluf какой-то там?

— Когда вы поймёте, зачем вы есть, — сказала Пантея Чинг, — вы поймёте и смысл этих слов.

— Зачем я есть? Мама с папой хотели ребёнка — вот и всё, зачем я есть. А теперь, пожалуйста, мисс Чинг: что значит aluf шель халибут?

— Сейчас для вас — ничего. Со временем будет значить.

Раздражённый тем, что теперь он оказался на той стороне загадочных фраз, которыми он с Бриджет нередко кормили меня, Спарки сказал:

— Это был простой вопрос.

— Простых вопросов не бывает, — ответила ясновидящая. — Бывают простые ответы, и некоторые из них лучше распознать самому. Впрочем, некоторые отряды предпочитают говорить aluf shel teevee chok. Другие — Legis naturalis propugnator. Смысл один и тот же.

— И какой же смысл? — спросила Бриджет.

— Сопротивляйтесь, — сказала Пантея.

— Сопротивляйтесь чему?

— Не нужно спрашивать то, что вы уже знаете. Заходите, заходите. ISA будет насыщать округ агентами, но у нас ещё есть несколько часов, прежде чем они начнут вышибать мою дверь. Вы должны увидеть то, что я рисую во сне. Вы узнаете это.

Я начал понимать, что это будет не тот день в моём календаре, когда я узнаю, кто мои родители, — или хотя бы что-то о них. Темой дня была другая вещь: странная, осознающая себя Судьба, которая связывает человеческие жизни неожиданными нитями. Отряд Чинг-Рэйнкинг-Киксильвер сошёлся чем-то большим, чем психический магнетизм; но любая попытка определить, что именно скрывается за «чем-то большим», увела бы меня либо в неразрешимую тайну человеческого существования, либо в холодные воды одержимости Хакима Каспара.

Что до второй крайности: когда мы последовали за Пантеей в квонсет-хат, она словно услышала мои мысли — хотя, вероятно, просто играла роль ясновидящей отряда, лишая нас того доверия, которое мы могли бы по ошибке отдать разговорам о материнских кораблях и пришельцах «не отсюда», серых или любых других цветов.

— Это не про инопланетян из других галактик, не про дальний рукав нашей собственной и не про луну Сатурна. Это всё для кино. Если бы наши противники были просто злыми пришельцами, я бы радовалась. Но война, в которую нас призвали, старше самой Земли и старше звёзд, и у нас нет выбора: мы должны отдать себя нынешней битве. Война началась раньше Вселенной — как и наши враги.

Как это похоже было на безумие в тот момент, когда Пантея произнесла эти слова.

Как я уже писал, я считаю каждого человека в той или иной степени чудаком. Это может быть верным лишь в том случае, если наше предположение о существовании некоего стандарта нормальности ошибочно. А я уверен, что оно ошибочно. Человеческий род стоит на вершине всех форм жизни потому, что, как бы ни старались социологи, политики и прочие их породы разделить наш вид на группы интересов, фракции, классы и племена — так удобнее нами управлять, — в действительности наша величайшая сила в уникальности каждого из нас. Эйнштейн своим гением может открыть нам многое о механике Вселенной, а ребёнок с синдромом Дауна своей глубокой мягкостью и смирением может научить нас, как отчаянно этому тревожному миру нужна доброта. Каждому есть что дать.

Кроме социопатов. Эти пустые души не обладают подлинными человеческими чувствами — кроме жажды власти, — зато превосходно их изображают. Некоторые говорят, что социопатов может быть до десяти процентов среди людей. Одни — уличные отморозки, которые убьют вас за содержимое кошелька или просто ради острого ощущения. Другие — из самых элитных и привилегированных слоёв общества.

Хотя заявление Пантеи о том, что наши противники старше Вселенной, звучало как бред, я знал: она не социопат. Мне почти невозможно было представить, чтобы Джон Кеннеди Чинг произвёл такую. Но безумие — не то же самое, что социопатия, и его возможность таится в каждом сердце. Освенцим, Дахау, Бельзен. Поля смерти Камбоджи. Десятки миллионов, убитые Сталиным, Мао. Когда лихорадочная политика и безумная идеология сплетаются, те, кто не прочно закреплён в убеждениях, на которых держится цивилизованное общество, могут быть подхвачены и унесены — стать частью шторма безумия, что опустошает всё вокруг. Когда она говорила о войне, что бушевала ещё до того, как образовались звёзды, казалось, она купила какую-то сектантскую веру, которая может привести к фанатизму и помешательству.

Однако в доме Пантеи мы с Бриджет увидели: наш утренний опыт — то, что мы увидели, когда зеркало будто втянуло нас в другой мир, — повторён на стенах передней комнаты. Если эти фрески были частью безумия Пантеи, значит, и мы тоже были безумны.

Как мы вскоре узнали, квонсет-хат, обращённый входом строго на восток, а задней дверью — на запад, был устроен как дробовиковый домик — без коридоров: сначала большая гостиная; дальше, за дверным проёмом, меньшая столовая; затем ещё дверь в кухню; за кухней — ванная; за ванной — гараж, где наготове стоял винтажный Range Rover.

Первое помещение — гостиная с кругом из шести кресел и маленькими столиками к ним — также включало большой регулируемый чертёжный стол с высоким вращающимся стулом, шкаф, где Пантея хранила кисти и краски, и пару мольбертов, на каждом из которых был закреплён незаконченный холст.

Судя всего лишь по этим двум незавершённым работам, я решил, что Пантея Чинг невероятно талантлива. Увы, картины поваров-жарщиков Фила и Джилл Бин — он со стоячими фиолетовыми шипами вместо волос и выбритыми бровями, она со стоячими зелёными шипами, в чёрной пижаме и красных туфлях, — на их фоне были куда менее впечатляющими. Если бы мои друзья-близнецы побрили головы наголо и покрасили кожу в синий цвет, а художественный истеблишмент решил бы, что они продаются, то две их картины, которые я купил и которые сейчас висели в служебных туалетах журнала Arizona!, взлетели бы в цене и обеспечили мне безбедную старость. Однако я был вынужден признать: такой куш теперь казался мне ещё менее вероятным, чем то, что охотник на чудовищ доживёт до пенсии.

Квонсет-хат был большим, и передняя комната — безусловно самое просторное помещение — имела, наверное, метров восемнадцать на восемнадцать. На длинных северной и южной стенах располагались две половины фрески, которую, как Пантея утверждала, она написала во сне.

— Каждая стена завершалась в течение нескольких недель, — сказала Пантея. — Я часто просыпалась ночью и уже работала над этим. Иногда днём меня накрывало такой усталостью, что я ложилась, засыпала — а потом просыпалась через несколько часов и обнаруживала себя с тележкой, на которой сверху уже разложены кисти и тюбики акрила, — и я писала лихорадочно, не отрываясь.

Мы прошли влево от входной двери, к длинной южной стене, где начиналась восьмифутовая фреска: в ярчайших деталях она изображала то, что я увидел утром в зеркале ванной мотеля. Тогда это был трёхмерный подземный мир с движущимися обитателями. Здесь — двумерная неподвижная картина, но страсть и мастерство художницы придавали ей тревожную мощь. Лабиринт туннелей, сюрреалистическая архитектура. Мёртвые, свисающие со стен или лежащие на катафалках, призрачный свет, льющийся из их раскрытых ртов и запавших глаз. Пожирающие упыри.

Были и другие ужасы, которые я лишь наполовину успел осознать, проваливаясь в мир зеркала, — сцена с тщательностью полотна Иеронима Босха, но страшнее всего, что Босх мог бы придумать.

Пантея написала это за недели до того, как нас с Бриджет на краткий миг втянуло в видение этого жалкого, опасного будущего — если это было будущее.

Фреска продолжалась на северной стене. Толпы перепуганных, голых людей метались в тёмном железнодорожном тоннеле, по которому грохотали товарные вагоны-скотовозки, набитые приговорёнными. Горящий город, жестокое насилие на каждом углу. Визжащая лошадь, тащащая пылающую колесницу. Рыдающая женщина с окровавленным младенцем на руках. В этом городе конца времён Крикуны двигались среди насильников и убийц — словно не просто наблюдая, а наставляя, подталкивая, поощряя. И всё же мы дошли до того, что потрясло нас сильнее всего, увиденного в этой фреске. Над умирающим городом, в дымном небе, оранжевом от отблесков огня, — как две бледные луны — парили моё лицо и лицо Бриджет; мы смотрели вниз на разрушение и зверские убийства с выражением, которое почти наверняка было у нас в тот миг, когда мы заглянули в зеркала мотеля и нашли себя падающими в бездну.

— Ты нарисовала нас ещё до того, как у нас вообще было это видение, — прошептала Бриджет. — Ты знала, что оно будет.

— Я ничего не знала, — сказала Пантея. — Правда. Я действительно писала всё это как сомнамбула — или, если хотите, в состоянии фуги. Когда я просыпалась, меня всякий раз пробирал холод от того, что я создала. Но когда я закончила — тогда я поняла, что вы придёте и что вместе мы сделаем нашу маленькую часть, чтобы сопротивляться тому, чтобы мир стал таким, как здесь, на этих стенах.

Услышав это, Спарки повернулся к внучке так, что его свирепая хмурь подтверждала: в молодости он вполне мог быть способен на беспощадную расправу над врагами своей страны.

— Видение? Ты увидела всё это в видении, а не просто предчувствовала? Почему ты мне не сказала?

— Это было только сегодня утром, дедушка. Мы с Куинном пережили это порознь. Я с тех пор перевариваю. Он тоже. Я не хотела говорить, пока не пойму сама.

— Значит, с Куинном ты это обсуждала.

— Не совсем, не то чтобы, — сказал я. — Мы просто подтвердили друг другу, что в зеркалах увидели что-то ужасное.

Бриджет положила руку мне на плечо, заставляя замолчать.

Спарки сказал:

— Девчонка, мы никогда ничего друг от друга не скрывали. Мы были в этом вместе.

— И мы всё ещё вместе, дедушка. Я не скрывала от тебя. Мне просто нужно было время — всё обдумать, а потом понять, что Куинн об этом думает.

Она подошла к нему и приложила ладонь к его щеке.

— Ты же знаешь, Спарки: нас теперь не только двое. Нас трое…

— Четверо, — сказала Пантея.

— Четверо, — поправилась Бриджет.

Уинстон глухо проворчал.

— Пятеро, — сказала Бриджет. — Мы с тобой, Спарки, через многое прошли вместе, и у нас отлично получалось. Но теперь нам нужна помощь, и она нам даётся. Сколько человек было в команде морских котиков? Двое? По-моему, не двое.

Лицом к лицу с ней он не смог удержать хмурь. Он покачал головой и вздохнул.

— Вдруг я почувствовал себя старым.

— Ты не старый, — сказала она. — Ты опытный. Отряду нужен опытный человек. Без тебя он не работает.

Спарки посмотрел на меня и сказал, что ему жаль, а я сказал, что не нужно; потом он сказал Пантее Чинг, что всё ещё не уверен насчёт неё, а она ответила: «Взаимно», — и он улыбнулся.

Бриджет не сказала ему о своём предчувствии, что выживем не все. Я подумал: а не удержала ли она что-то и от меня.