К потолку, стенам, дверцам шкафчиков и к всегда опущенным шторам были приклеены фотографии — вырванные из маргинальных журналов и скачанные из интернета: классические летающие тарелки и НЛО других конфигураций. Одни — размытые или снятые в полумраке. Другие — чёткие и интригующие. Многие наверняка — подделки. Они теснились на каждой поверхности, образуя клаустрофобную коллекцию внеземных загадок.

В трейлере пахло гвоздикой: бутоны лежали маленькими кучками в блюдцах, расставленных повсюду с особым расчётом. Аромат стоял такой густой, что его можно было не только обонять, но и будто бы пробовать на вкус.

В гостиной, перед камбузом, мы с Бриджет устроились на диване; Спарки занял кресло. Хаким сидел во втором кресле, но то и дело вскакивал и нервно мерил шагами комнату, иногда похлопывая по рукояти пистолета в кобуре — словно убеждал себя, что по-прежнему вооружён, если кто-нибудь из нас всё-таки попробует подсадить ему яйцо в мозг.

— То, что я сейчас расскажу, остаётся между нами. Если вы хоть слово кому-то скажете, я буду отрицать, что вообще говорил то, что говорил. Шерифу мы ничего из этого не рассказали, когда привезли вас к нему. Мы не хотели, чтобы весь округ решил, будто мы либо наелись волшебных грибов, либо сочиняем историю — авось удастся продать права на кино. Да и вообще шериф — хороший человек, но воображения у него не больше, чем у камня. Он бы решил, что мы либо лжём, либо спятили, и мог бы отправить нас в окружную больницу на психиатрическое освидетельствование.

Из-под нависших складок бровей он буравил нас взглядом, пока мы торжественно не пообещали, что никогда и нигде не будем его цитировать.

— До того дня я не интересовался НЛО, — сказал линейщик. — Ноль, пустота, ничто. Для меня это было смешно. Больше — нет. Обычно я выезжаю за час до рассвета, но тем утром задержался. Ехал на север из Пептоу по федералке, пока в первых лучах проступали очертания земли. У меня в путёвке проверки, а я всегда смотрю на провода, так что не гоняю. Полз, как обычно, и вдруг заметил посреди трёх полос что-то белое. Почти остановился — и вижу: на плоском участке, в стороне от дороги, молодая девчонка, лет, может, под двадцать, бежит прочь от шоссе к одному из этих трёхколёсных вездеходов с толстыми шинами — как трёхколёсный велосипед для взрослых. Она вскочила на него и умчалась среди шалфея и мескита, пыль столбом за ней. Думаю, это и была твоя мать.

В новости о младенце на шоссе никаких упоминаний о такой девушке не было. Долгие годы я смирился с тем, что я сирота и никогда не узнаю, кто меня бросил, — поэтому меня удивило, что вдруг накрыла сентиментальная тоска: узнать о той молодой женщине хоть что-нибудь, хотя бы цвет волос, цвет глаз. Но Хаким видел её только издали и в раннем свете не так отчётливо, чтобы уверенно описать хоть какие-то подробности.

Бриджет взяла одну мою руку и сжала в обеих своих. Её ладони были непривычно тёплыми — значит, мои, должно быть, похолодели.

Хаким вскочил из кресла, прошагал обратно в столовую, в камбуз, потом снова направился к нам.

— Я остановился прямо на асфальте, включил аварийки на рабочем грузовике и пошёл посмотреть, что девчонка оставила в корзине. Я не понял, что это люлька. Увидел младенца — и мне стало дурно от мысли, что кто-то способен так отчаянно выбросить такую драгоценность.

Он остановился у книжных полок с томами про НЛО и древних астронавтов, взял из блюдца один бутон гвоздики, поднёс к носу, несколько раз глубоко вдохнул и вернул бутон на место.

— И тут, — продолжил он, — я услышал моторы: с севера и с юга быстро приближались две машины. С одной стороны ехал Цезарь Мелхизадек — на работу в казино, с другой — Бейли Белшаззер на своём пикапе Chevy, на ветропарк. Из-за того, что мой служебный грузовик перекрыл одну полосу, могло случиться что-то плохое. Мне бы надо было схватить люльку и унести тебя с шоссе, но я был… не знаю… как будто эмоционально парализован тем, что нашёл. Я не соображал. Я замахал и Цезарю, и Бейли. Они съехали на обочину, вышли, чтобы посмотреть, в чём дело.

Он снова сел: спина прямая и напряжённая, руки на подлокотниках, пальцы вцепились в обивку, ступни прижаты к полу — словно он готовился к землетрясению. Глаза оставались широко раскрытыми, и постепенно стало ясно, что это выражение вечного изумления вызвано не только нашим визитом и не только моей личностью: он, казалось, так смотрел на всё — будто любая мелочь на свете его поражала.

— Мы столпились вокруг люльки, — сказал он. — Я стоял на коленях. Цезарь — на одном колене, а Бейли присел на корточки. Они смотрели на меня, так что сначала не увидели того, что увидел я у них за спиной. В сорока футах дальше, прямо на шоссе… будто распахнулась огромная дверь — футов, может, пятнадцать шириной и вдвое выше. Невидимая дверь. Дверь среди бела дня. Она открылась внутрь — и за ней было уже не шоссе и не пустыня. Там тянулась булыжная мостовая, как древняя дорога, уходящая в темноту — не просто в ночь, а… в звёздную пустоту. Будто эти булыжники плыли в космосе, и звёзды были и снизу, и сверху, и со всех сторон.

Ещё сутки назад я, пожалуй, согласился бы с шерифом Монктоном, что Хакиму не помешала бы психиатрическая экспертиза, — но не после Крикунов на стоянке для дальнобойщиков.

Хаким снова взметнулся и пошёл мерить шагами комнату, зачёсывая волосы назад пальцами правой руки; левая у него дрожала, как при доброкачественном треморе. Словно его откровения утяжелили его самого: каждый шаг отдавался мягким глухим «тумп» в подполье под полом — раньше такого не было.

— А ещё страннее — у меня появилось ощущение, что кто-то или что-то идёт к нам по этой булыжной дороге, идёт оттуда, со звёзд. Нет, подожди. Не так. Это не просто ощущение. Я точно знаю, что что-то приближается по булыжникам. Потому что я чувствую — оно идёт, что-то мощное, как чувствуешь, что воздух тяжелеет перед грозой. А потом я почти вижу, что это такое. Оно невидимое, но я вижу пространство, которое оно занимает — прямо у порога той двери среди дня. Это как марево над шоссе: воздух искажает, рябит, дрожит. И здесь воздух дрожит в форме человека — очень высокого человека или чего-то похожего на человека, — но я не вижу его, только намёк на него. Я думаю: всё, меня накрывает, срыв, я слетаю с катушек. Но потом каким-то образом я знаю, что он реален и что он здесь из-за младенца — тревожится, что младенца бросили на шоссе, хочет убедиться, что он в безопасности. Я не знаю, что я тогда сказал, но, должно быть, что-то сказал, потому что Цезарь и Бейли обернулись. Я ожидал, что они ничего не увидят, но они увидели. Увидели.

Он ушёл на кухню, открыл холодильник, достал пиво, сдёрнул крышку и вернулся в кресло. Сделал несколько длинных глотков. Нам выпить не предложил. Похоже, воспоминание о сверхъестественном на шоссе так его расшатало, что до конца дня, как он считал, ему понадобится всё, что есть в запасе.

После паузы Спарки спросил:

— И?

Хаким уставился на него, наверное, на полминуты. Потом посмотрел на бутылку, из которой уже выпил половину, сделал ещё глоток.

— И вот мы все как подорваны — на ноги. Мы такие: да этого не может быть. Мол, это же дверь посреди дня! А потом — шипение и порыв ветра, мы поднимаем головы. Над нами теперь дыра в небе. Дыра в небе! Я, по-вашему, как псих говорю? Я не сумасшедший. Вы думаете, я псих?

Мы втроём как могли искренне заверили его, что не считаем его психом.

Хаким сказал:

— И вот будто кто-то снял с дня огромную крышку. Через это отверстие, футов двенадцать в диаметре, мы видим ночное небо — тьму и звёзды до бесконечности, точно как за той волшебной дверью. Я думаю, нас сейчас засосёт туда, в эту ночь. Но вместо этого из дыры, из звёзд, выходят концентрические круги синего света и накрывают нас. Мы их не только видим — мы их чувствуем, будто покалывание в костях, — и со временем происходит что-то странное.

Я почти не сомневался, что он имеет в виду «страшно-странное», а не «ха-ха-странное».

Он допил пиво.

— Никто из нас не помнит, как мы сели в машины. Следующее, что мы знаем: будто мгновение спустя мы уже в Пептоу — я с младенцем, то есть с тобой, — в служебном грузовике энергокомпании, а Бейли и Цезарь едут следом. И у всех у нас было жуткое чувство: младенец в страшной опасности, что за ним — за тобой — могут прийти в любую минуту. Чёрт, не «кто-то». «Что-то». Что-то, что убьёт нас, лишь бы добраться до тебя. Клянусь, мы были в панике до одури. Невозможно объяснить, насколько безумно мы боялись. Нас… сделали такими — запрограммировали бояться. Я думаю, этот синий свет, эти концентрические круги… как-то запрограммировали нас — охранять тебя и как можно быстрее увезти с того одинокого участка шоссе, передать властям, а потом — кому-то, кто будет заботиться о тебе как о своём ребёнке. Я всё время думал, что у тебя оборвалась жизненная нить, что концы этой жизненной нити нельзя связать снова, пока ты не окажешься в любящих руках.

— Что значит «жизненная нить»? — спросил я.

— Да хрен его знает, что это значит. Но я был в панике из-за этого.

Он поднёс бутылку ко рту — и как будто удивился, что уже допил её до конца.

Теперь очередь Бриджет была сказать:

— И?

— Нет. Я закончил. Я пустой. У меня для вас больше ничего нет. Бейли и Цезарь увидели не совсем то же, что видел я. Вам надо услышать их сторону — тогда картинка сложится.

Спарки спросил:

— Где они? Как с ними связаться?

— Через два месяца после того, как это случилось, Цезарь уволился с работы пит-босса и ушёл из всей этой казиношной жизни. Может, он не ударился в религию, но во что-то — ударился. Уехал во Флориду работать в хосписе, который основала его сестра, ухаживает за умирающими. А Бейли до сих пор живёт в самом Пептоу. Жена умерла. Он тебе расскажет и свою сторону, и Цезаря. Он в своё время бросил ветропарк и стал зарабатывать музыкой.

Он поставил пустую бутылку на столик рядом с креслом. Смотрел на неё так, будто это мистический предмет, наполненный тайным смыслом, а потом посмотрел на меня так, как смотрят на двухголовую козу.

— Что с тобой не так, Куинн Киксильвер?

— В каком смысле?

— Ты кто такой?

— Растерянный, — признался я.

— Почему инопланетянам так интересен ты?

— Мне неизвестны никакие инопланетяне, — заверил я. — Мы просто приехали сюда, потому что я надеялся… ну, вы понимаете… выйти на след моих родителей.

— Может, лучший способ выяснить, — сказал Хаким с видимой искренностью и без всякой угрозы в голосе, — это отправить свою слюну в одно из тех мест вроде «Узнай меня» точка ком.

— А это мысль, — сказал я. — Обязательно посмотрю.

Пока Бриджет достала из сумочки ручку и бумагу и записывала, как проехать к дому Бейли Белшаззера, Спарки подошёл к книжным полкам, прочитал названия на корешках, взял из блюдца бутон гвоздики, поднёс к носу и спросил:

— Хаким, а зачем гвоздика?

— Я где-то прочитал, что запах отпугивает Серых. Как чеснок — вампиров.

— Серых? — переспросил Спарки.

В этот момент снаружи вдруг раздалась низкая, пульсирующая вибрация, быстро усилившаяся до рубящего воздух грохота вертолёта — не маленького полицейского на двух человек, а чего-то побольше. В окно за креслом Хакима я увидел его: чёрный, двухдвигательный, с высоко поставленными основным и хвостовым винтами, летел низко и быстро. Тяжёлая машина пронеслась над нами и ушла вдаль. Когда звук стих и мобильный дом перестал дрожать, я не придал вертолёту значения: на Юго-Западе военные базы — дело обычное, и я решил, что какой-то пилот проходит тренировку.

Хаким сказал:

— Серые — самый распространённый тип инопланетян, о которых рассказывают люди, похищенные и поднятые на материнский корабль. Кожа у них серая. Ты, наверное, видел рисунки. Они такие невысокие, бесполые, лысые, с большими овальными головами и огромными тёмными глазами без белков. Серые что-то замышляют — и ничего хорошего. Они хотят от нас чего-то такого, что нам и представить невозможно. Я надеюсь, бог свидетель, я никогда не узнаю, чего именно. Я надеюсь, они не получат от меня то, что им нужно.

Это был человек, которого преследовали призраки, человек сломленный: жизнь навсегда сошла с рельсов, потому что он оказался не в том месте и не в то время — и увидел то, чего не мог ни понять, ни забыть. Если он казался мне забавным, то лишь потому, что мне в целом кажутся забавными почти все люди. И не в последнюю очередь — я сам. В конце концов, каждый из нас в чём-то чудак — в той или иной степени. Но я всё больше чувствовал, что Хаким — фигура трагическая, жертва посттравматического расстройства, запертая на винтовой лестнице ужаса без выхода ни сверху, ни снизу: бесконечно мчится вверх-вниз, вверх-вниз.

Я кивнул на сканирующее устройство, оставленное им на журнальном столике.

— Это детектор Серых?

— Нет-нет. Серые не меняют облик. Это я узнал от одного технаря-гуру по летающим тарелкам в Арканзасе. Он сам их собирает и программирует. Основа — китайская система распознавания лиц LLVision, только без обычных очков. И она не про распознавание лиц, а про поиск структурных аномалий — чего угодно, что может намекнуть: человеческая форма — просто костюм. Я не псих.

— Разумеется, нет, — сказал я. — Ты когда-нибудь сканировал кого-то, и он давал тревогу?

— Пока нет. Но при росте активности НЛО это неизбежно случится однажды. Слава богу за Майлза Беннелла. Он гений.

— Майлза Беннелла?

— Это тот гуру-технарь в Арканзасе, который продаёт эти штуки.

Бриджет спросила:

— Активность НЛО правда растёт?

Хаким Каспар подскочил из кресла, как чёртик из табакерки — с кинетической энергией пружины.

— Она всегда росла — с сороковых годов. И всегда ускоряется: активность, число наблюдений — к какой-то цели. К какой? Кто знает. Многими ночами я сижу во дворе в шезлонге и смотрю на небо. Многими ночами. Если делать так, вы удивитесь, что можно увидеть. Вы увидите вещи, которые не взлетали ни с одного земного аэропорта и никогда ни в одном не сядут, — громадные корабли без огней, тёмные формы, которые, проходя, заслоняют звёзды. Я видел. Я смотрю — и вижу. И я не псих.

Его лихорадочный взгляд метнулся от Бриджет ко мне, от меня к Спарки. Он глубоко вдохнул.

— Никому не говорите, что я сказал. От этого зависит моя работа в энергокомпании. Мой интерес к… к этим вещам — они не поймут.

Мы пообещали хранить его тайну — и ушли.

Я выходил последним. У двери я положил руку Хакиму на плечо и сказал:

— Мне жаль.

Я обвёл взглядом сотни фотографий НЛО, заклеивших почти всё вокруг.

— Я не оставлял себя посреди того шоссе, но я чувствую ответственность за то, через что вы прошли… и через что проходите.

Его глаза наконец сузились. Он прищурился, будто проверял меня на структурные аномалии. Потом он ошеломил меня: обнял и заговорил, торопясь и сбиваясь.

— Нет, нет, нет. Нет, нет, нет.

Он отпустил меня. Глаза снова стали совиными — и теперь блестели невыплаканными слезами.

— До тебя, до тебя-младенца, до той двери среди дня и той дыры в небе я просто отмечал время, просто существовал. В моей жизни не было чуда, не было волшебства, не во что было верить, кроме зарплаты и шестипака. В тот день, то, что случилось на том участке шоссе… после этого я понял: мир — не просто экран в кино, не плоский; у него есть глубина, странность и смысл. Я не знаю, какой смысл, но это что-то большое, и я — часть этого. Если есть злые Серые — а они есть! — значит, должны быть и другие, добрые, Синие или ещё какого-нибудь цвета. Что бы там ни было, это всё, что ты можешь вообразить, всё, что ты можешь вообразить, потому что Вселенная настолько огромна. Я у тебя в долгу, Куинн Киксильвер. Я у тебя в долгу — за моё счастье.

Ну что ж. Даже я — при всех моих ограничениях — уловил из ответа Хакима два урока. Во-первых, ошибка — думать, будто ты знаешь внутренний эмоциональный ландшафт человека по тем внешним сигналам, которые, как тебе кажется, он посылает. Во-вторых, извиняться можно за то, что сделал ты сам, но только дурак извиняется за то, что сделали другие: у него нет на это полномочий. И я уходил из трейлера с ощущением дурака — пусть и дурака с лучшими намерениями. Я утешался тем, что, хотя я и подтолкнул Хакима искать глубокий смысл там, где он его никогда не найдёт, — НЛО, Серые, Синие, материнские корабли, похищенные, которым делают ректальные осмотры чокнутые пришельцы, — по крайней мере я подарил бедняге ощущение чуда. Со временем чудо может привести к более высокому чувству — благоговению: когда ум склоняется перед почтением к тому, что по-настоящему велико и истинно.

Когда я подошёл к Спарки и Бриджет у Explorer, Бриджет сказала:

— Уинстон будет в восторге. Мы пахнем как окорока, запекающиеся в духовке. Что это вообще было — обнимашки?

— Он говорит, что обязан своим счастьем мне. Конкретнее — мне-младенцу.

Спарки нахмурился:

— Счастьем?

— Оно заразно, правда? — сказал я. — Я зашёл туда мрачнее тучи, а вышел такой беззаботный, что хочется танцевать. Ладно, поехали к Бейли Белшаззеру. Дневного света ещё полно, но мне хочется успеть выбраться из Пептоу до того, как поднимется занавес на шоу жуков и летучих мышей.

Глядя куда-то мимо нас, в сторону трейлера, Спарки сказал:

— Это ещё что?

«Это» был Хаким: он торопился к нам, держа смартфон высоко над головой, словно олимпийский факел. Здесь, в этой глуши, у него ловила связь. Видимо, дело было в одной из спутниковых тарелок на крыше.

— Только что звонил Джон Чинг. Вы не можете ехать к Бейли, — предупредил Хаким. — Не сейчас. И вообще — никогда. Вертолёт вёз агентов ISA. Восемь или девять ублюдков. Они уже у дома Бейли. Они реквизировали его внедорожник и две патрульные машины шерифа. Наверняка они будут здесь, как только смогут найти кого-то, кто скажет им, как добраться до меня. А это случится не сразу, потому что люди Пептоу с такими, как они, дел не имеют. Вам надо сразу ехать к Пантее. Бейли и сам отправил бы вас к ней после того, как вы побывали бы у него. Пантея ждёт вас уже несколько недель.

— Недель? — сказала Бриджет. — Мы же не знали, что приедем сюда, до вчерашнего дня.

— Да, но Пантея видит.

— Видит что?

— То, что видит ясновидящая, когда ясновидящая видит сон.

— Ну да, конечно. Глупо с моей стороны — не понять.

— Вам надо к Пантее. Она ждёт вас. С ней вы будете в безопасности. Никому и в голову не придёт искать вас там.

Я был уверен, что это правда: даже мне самому никогда бы не пришло в голову искать меня там — где бы ни было это «там».

— Ладно, хорошо, но я не знаю никого по имени Пантея. Какая ещё Пантея?

Хаким посмотрел на меня с раздражением и изумлением: он не мог понять, как чудесный младенец со звёзд может быть таким несообразительным.

— Какая Пантея? Какая Пантея? Пантея Чинг, разумеется!