Окружённый четырьмя горными хребтами, Тусон лежал в высокогорной пустынной долине, которая когда-то была дном древнего моря. Первые люди поселились там вдоль реки Санта-Круз примерно двенадцать тысяч лет до той ночи, когда я приехал сюда, сидя на переднем сиденье рядом с водителем, — Спарки снова на заднем, а Бриджет Рэйнкинг за рулём. Мы полагались на её моджо: оно должно было притянуть нас к машине, способной заменить Buick, за которым очень скоро начнут охотиться.

Как море стало пустыней, так и через несколько тысячелетий город станет чем-то иным, нежели городом, — может быть, снова морем, а может, джунглями: всё проходит. Земля корчится в судорогах, когда смещаются её магнитные полюса: материковые плиты налезают друг на друга или уходят одна под другую, низины внезапно вздымаются, горы крошатся, и трёхтысячефутовые стены морской воды мчатся на сотни миль вглубь суши, сметая всё на своём пути. Есть ещё и тот факт, что пригодность планеты для жизни целиком зависит от солнечной активности: она может ослабнуть и вызвать ледниковые эпохи на тысячи лет, а может однажды вспыхнуть столь яростно, что вскипятит океаны и испепелит целое полушарие. И всё же мы, люди, с нашим высокомерием, думаем, будто способны строить вечные города, останавливать старение, контролировать климат и создавать утопию под дулом пистолета. Раньше я верил: именно подсознательное признание нашей истинной беспомощности перед космическими силами и объясняет безумную жажду власти, которая превращает стольких в убийц, насильников, воров и бесноватых идеологов. Для людей этого типа мелочная власть дарит иллюзию величия и питает даже глупую надежду на земное бессмертие.

Однако теперь, когда я знал, что в мире есть чудовища с дьявольскими намерениями, я задавался вопросом: какой процент человеческих страданий мы производим сами, а сколько — работа молчаливых Крикунов. С незапамятных времён легенды и верования включали демонов и прочих зловредных духов; может быть, отвергая прошлое в нашей постмодернистской гордыне, мы отбросили больше мудрости, чем невежества. Если завистливое человечество стремится к богоподобной власти и падает из благодати, то, возможно, когда-то и некая раса до нас поступила так же; возможно, мы делим этот сломанный мир с хищниками, которые прежде были существами света и надежды, но превратили себя в тварей, поклоняющихся внешней тьме и желающих, чтобы мир стал одним огромным кладбищем.

Вот какими Большими Важными Мыслями я был занят, пока подавлял отрыжку, навеянную свининой, — она всё равно прорывалась, шипя сквозь стиснутые зубы.

А тем временем нас протянуло через Тусон таким окольным маршрутом, что я начал подозревать: благодетель, одаривший нас психическим магнетизмом, просто издевается.

В коммерческом районе, когда мы остановились на светофоре, под фонарём на углу стояли шестеро мужчин — на вид от тридцати до пятидесяти. В костюмах и галстуках, явно купленных в обычном магазине, они выглядели слишком сурово для банкиров и слишком безвкусно для корпоративных топ-менеджеров. Судя по их деревянной осанке и щипанным, недовольным лицам, они могли быть юридической фирмой, ожидающей очередной катастрофической аварии — и пачки новых клиентов — на этом печально известном перекрёстке; или же президентами колледжей, съехавшимися на конференцию о насущнейшей необходимости запрещать книги.

Когда загорелся зелёный и они вошли на «зебру» — по двое, — я внезапно увидел их инаковость. Как и те, на стоянке дальнобойщиков, их лица — если это можно назвать лицами — и руки колебались между человеческим и нечеловеческим; истина их природы была невидима для других пешеходов, занятых ночной жизнью этого района. Первый взгляд на них — в ресторане — ошеломил и оттолкнул меня. Но второе появление задело более глубокую струну ужаса. Они были паразитами, только увеличенными до человеческого масштаба; и при этом действовали с такой же скрытностью, как те круглые черви, что способны проникнуть в человека, прикрепиться к стенкам кишечника и медленно разрушать хозяина, а он об этом даже не подозревает.

— Шесть Крикунов, — предупредила Бриджет Спарки.

Наблюдая, как они проходят сквозь поток полностью человеческих пешеходов, пересекавших улицу от дальнего угла, я задумался: не была ли вся человеческая история заражена этими существами — они плавали в цивилизации, как кровяные сосальщики в артериях и венах, питаясь нашей болью, а не плотью. Или, возможно, и тем и другим. Озноб, прокатившийся по мне, как будто рождался не в коже и мышцах, а в костях.

— Куда они идут? Что затевают? — спросил я.

— Если мы за ними пойдём, мы привлечём внимание к себе, — сказал Спарки. — Никакого элемента внезапности. Шесть червеголовых, нас трое. Можешь не сомневаться: в их портфелях что-то похуже бумажек.

Когда трое из Крикунов проходили перед нашим Buick, они повернули головы к нам; их разверстые пасти работали так, словно были выстланы обонятельными рецепторами, — и тогда один и тот же орган давал им и запах, и вкус. Кажущееся отсутствие глаз напомнило мне о том, что я когда-то читал про морских гребешков: они усыпаны десятками крошечных глаз, настолько маленьких, что мы и не воспринимаем их как глаза. Возможно, эти существа были устроены похожим образом; плоть вокруг вечно раскрытой, вечно ищущей пасти могла быть утыкана множеством глаз — точечных, как кончики карандашей, — и тогда они видели мир странно, но, возможно, получали даже больше данных, чем мы глазами. А может, человеческая форма, в которую паразит прятался, была не просто маской, но и действующим аватаром, через который он воспринимал мир теми же пятью чувствами, что и мы.

Из троих, чьё внимание мы привлекли, двое бросили на нас взгляд и пошли дальше. Но третий остановился прямо перед машиной и уставился на нас через лобовое стекло. У скрытого облика не было черт — и его лицо не выражало ничего, что можно было бы прочитать. Зато лицо человеческой маски, то возникавшее в фокусе, то снова расплывавшееся, выражало недоумение, почти подозрение: как будто существо чувствовало в нас что-то неправильное — неправильность, которой оно не могло дать названия.

Хотя сигнал ещё не сменился, я сказал:

— Нажми на клаксон, пусть уберётся.

— Недостаточно грубо, — сказал Спарки. — Покажи ему, что ты — номер один, Бриджет.

Она подняла руку к стеклу и одарила тварь средним пальцем.

Крикун остался непроницаем, но недоумение на человеческом лице растворилось в насмешливом оскале. Он отвернулся и торопливо догнал остальных.

— Почему это сработало? — спросил я.

Сзади Спарки сказал:

— Отвлекающий манёвр. Если они — сама сущность зла и подозревают, что в мире есть такие стражи, как ты и Бриджет… тогда они не ждут, что ты окажешься грубым, непристойным.

— Стражи? — сказал я. Это слово тревожило меня не меньше, чем недавний взгляд Крикуна. — Стражи чего?

Светофор загорелся зелёным, и Бриджет поехала дальше.

Когда ни она, ни Спарки не ответили, я повторил:

— Стражи чего?

— Может быть, всего, — сказала она.

— «Всего» — это в смысле…?

— Всего — в смысле всего, — сказала она. — Сейчас не время обсуждать нашу теорию обо всём этом, Куинн.

— А когда будет время?

— Время будет, когда будет время, милый.

— А когда я пойму, что «время»?

— Когда я скажу тебе.

— Ну да, — сказал я. — Я так и думал.

Она улыбнулась мне:

— Может, ты и сам становишься ясновидцем.

Проехав какое-то время в молчании, я сказал:

— «Стражи» звучит как работа на полный день — на всю жизнь. Может, мы не стражи. Может, нас просто отправили в поход… на квест.

— Мы стражи, — сказала Бриджет.

Мне не хотелось расставаться с идеей ограниченной занятости.

— Ну, то есть — великое и благородное путешествие, как у рыцарей в средневековых романах. Они уходили далеко, в странные земли, пока не находили Святой Грааль, или Ковчег Завета, или что там ещё, — а потом возвращались домой и несколько лет спокойно пили мёд, ели жареную ляжку дикого кабана и соревновались в метании копья.

— Мы стражи, — сказал Спарки.

— Ну, может быть, — сказал я. — А может, и нет. Поживём — увидим.

Наконец мы оказались в эклектичном квартале: безликие штукатуренные домики стояли бок о бок с очаровательными бунгало в стиле крафтсман, а через улицу маячили безвкусные издевательства над модерном средних веков. Бриджет почти остановилась. Мы медленно катились мимо тёмного дома, и она, глядя поверх меня в окно со стороны пассажира, уставилась на него так, будто этот дом должен был стоять на холме над мотелем Бейтса.

— Это Ноттингем, — сказала она загадочно.

— На Ноттингем не похоже, — сказал Спарки.

— Притяжение сильное.

— А что такое Ноттингем? — спросил я.

— Увидишь, — сказала она и прижалась к бордюру, припарковавшись через два дома от заинтересовавшего её жилища. — Мы с тобой пойдём внутрь вместе. Дедушка будет водителем на отходе, если понадобится. За рулём он маньяк, когда надо.

— Утешает. От кого нам может понадобиться уходить?

— От тех, кто, если поймает тебя на чужой территории, отпилит тебе ноги сабельной пилой и обоссут тебя, пока ты истекаешь кровью.

— У меня нет опыта общения с такими людьми, — сказал я. — Не думаю, что я вам сильно пригожусь.

— Глупости, Куинн. У тебя есть всё, что нужно, и я это знала — все эти два года, пока ждала, когда ты наконец появишься. Ты — то, что надо. И вообще, у меня такое чувство, что дома сейчас никого нет.

— А твоё чувство в таких вещах надёжно, как предчувствия?

— Ох, чёрта с два. Это скорее догадка.

Buick был настолько старым, что спереди у него стояла цельная лавка-сиденье. Между нами торчала её сумочка. Бриджет достала из неё пистолет, который заряжала раньше, пока мы говорили о тиграх, персиках и укачивании в машине.

— Мне тоже нужен пистолет? — спросил я.

— Ты умеешь им пользоваться?

— Не особо.

— Тогда пистолета тебе не будет, пока дедушка не научит.

— Лучше бы поскорее, — сказал Спарки. — Не хотелось бы видеть, как ему сносит голову — а это наверняка случится, если мы не снарядим парня как следует.

— Я не люблю ножи, — сказал я. — Они слишком… личные. Что у меня будет, если не будет пистолета?

— Твои мозги, — сказала она. — И этого хватит, когда у тебя есть ещё и я. — Она вынула из сумочки рулон синей малярной ленты.

— Это зачем?

Она улыбнулась и легонько ущипнула меня за щёку:

— Ты у нас вопросная мартышка, да, милый? Пойдём. — Она выбралась из-за руля, и дедушка пересел на её место, пока она обходила Buick сзади.

Будучи почти уверен, что мы не собираемся заниматься чем-то столь банальным, как красить комнату в целевом доме, я вышел, закрыл дверь и встретил её на тротуаре.

Вечер был тих, если не считать музыки, доносившейся из дома напротив. Вместо какой-нибудь мрачной разновидности оглушающего шума, которым нынче нарциссы пытают соседей, ночь была благословлена Моцартом, K. 488. Этот концерт я знал, потому что сестра Тереза была моцартоманкой, и это было её любимое произведение; она часто ставила его, пока мы изучали муравьёв и всякое такое. Летучие мыши бесшумно чертили над нами дуги, ловя в воздухе ничего не подозревающих насекомых; чёрные, припудренные лунным светом горы тянулись к звёздам, и эта музыка, казалось, просачивалась в пустынную тьму — словно из другого, лучшего мира.

Пока мы с Бриджет шли к дому, который её заинтересовал, — где, возможно, уже поджидали фетишисты ступней с сабельной пилой, — поднялся лёгкий ветерок. Над головой шептались пальмовые листья, когда мы подошли к парадной двери.

— Если я ошибаюсь и кто-то всё-таки дома, — сказала она, нажимая кнопку звонка, — мы просто скажем, что думали, что здесь живут Билл и Мэри Торгенвальд. Нам дали неверный адрес.

— Почему Торгенвальд?

— Звучит правдоподобнее, чем Смит.

— Эрик и Инга к Торгенвальдам подошли бы лучше, чем Билл и Мэри.

— Мои воображаемые друзья, — сказала она, — дети детей шведских иммигрантов, так что они уже в третьем поколении и полностью американизировались.

После того как она трижды позвонила и не получила ответа, она повела меня к задней части дома. Двор был отгорожен штукатуренными стенами и высокими кипарисами. В лунном свете трава казалась мёртвой и примятой, как ковёр.

Задняя дверь была на петлях слева и имела четыре стеклянные филёнки. Бриджет оторвала от рулона полоски синей ленты и начала заклеивать нижнее правое стекло.

— Ты собираешься разбить стекло, — тихо сказал я.

— Как можно тише, — прошептала она. — Билл и Мэри не обидятся.

— А если сигнализация?

— Не будет. Сигнализация означала бы, что тут есть что-то стоящее. Это последнее, что эти люди хотят внушить окружающим. Дом в плохом состоянии, помойка. Обычный вор не видит смысла связываться.

— Мы не обычные воры.

— Определённо не обычные.

Когда стекло было полностью заклеено, она начала бить по нему рукоятью пистолета — глухо, почти беззвучно. Треск едва слышался. Когда она надавила на ленту, растрескавшаяся филёнка выпала из рамы внутрь комнаты мягким стуком — не тем звуком, который ты связываешь с разбитым стеклом, если ты сосед.

Она просунула руку в проём, нащупала вертушку засова — и нашла. Я последовал за ней внутрь, продолжая криминальный марафон, немыслимый для мальчика из «Матер Мизерикордие».

Достав из кармана куртки мини-фонарик и прикрыв ладонью линзу, она повела лучом по кухне. Судя по грязному виниловому полу, переполненному мусорному ведру, засохшим на посуде коркам и открытой коробке пиццы, где лежали два заплесневелых куска, тот, кто жил здесь, не интересовался уборкой и не боялся болезней.

— Что это за кислый запах? — спросил я.

— Застарелая вонь марихуаны. Кто-то тут много курит травку.

Холодильник был забит разными сырами, мясной нарезкой и как минимум сорока бутылками Corona. В маленькой миске лежали четыре глазных яблока.

Мы молча уставились на глаза, и потом я сказал:

— Не думаю, что это настоящие глаза. Думаю, это… ну, одна из тех мерзких конфет, которые нравятся детям. Если бы это были настоящие глаза, их бы выковыряли из кого-то — они не выглядели бы такими идеальными и аккуратными.

— Ты прав, — сказала она — независимо от того, правда ли она так думала, — и закрыла холодильник. Она замерла, прислушиваясь, поворачивая голову влево и вправо. — С натасканным на атаку псом лучше всего двигаться медленно и не бросать вызов. И уж точно не поворачиваться к нему спиной.

Поскольку я всё ещё уговаривал себя, что эти глаза — из той же породы, что конфеты, похожие на зелёные сопли, конфеты, похожие на червей, и прочие мерзости, которыми дети доказывают свою храбрость, мне понадобилась секунда, чтобы осознать сказанное Бриджет.

— Натасканный на атаку пёс? Тут есть натасканный на атаку пёс?

— Может быть. Не уверена. Поживём — увидим.

Она вышла из кухни, и под её ногами что-то хрустело — какой-то мусор.

Я пошёл за ней в коридор; там деревянный пол был не чище, чем винил на кухне.

— И что ты сделаешь… выстрелишь в него, если он нападёт?

— Я никогда не выстрелю в собаку.

— Но если это совсем плохая собака…

— Нет плохих собак, Куинн. Есть собаки, которых люди научили делать плохие вещи.

— Это мило, и, вероятно, даже правда. Но, может быть, её натаскали убивать.

— Думаю, если бы меня должна была убить собака, я бы это предчувствовала, — сказала она. — А я не предчувствую.

— Ага. А я?

— Поживём — увидим.