Построенный в те дни, когда машины делали из стали, а не из стеклопластика, лёгких сплавов и клея, тяжёлый Buick катился сквозь ночь с уверенностью поезда на рельсах — с успокаивающим рокотом. Казалось, внутри него мы будем в безопасности, даже если мир за окнами вдруг превратится в царство вечной тьмы и бесконечных ужасов.

Будучи по возрасту, обычаю и закону мягко изгнан из приюта — единственной семьи, которую я когда-либо знал, — я смутно чувствовал, что вокруг меня формируется новая семья. Нас роднили не кровные узы — и не сиротство, — а близость и необходимость встретить общую для нас троих угрозу. Сёстры «Матер Мизерикордие» давали нам любящую, но твёрдо упорядоченную матриархальную опеку, дарили устойчивость и поддержку — среду, в которой я процветал. Эта новая маленькая семья была куда страннее той, что обеспечивали монахини, но по-своему тёплой; её прошлое было клубком бечёвки, в каждом витке которой пряталась загадка.

С загадками мне было уютно. На них меня вырастили; и сам я был загадкой. Жизнь без загадок непостижима — как бутерброд, состоящий из одних только двух ломтей хлеба, — и слишком уныла, чтобы о ней даже думать.

Когда мы миновали городок Пикачо, гоня наше будущее на юг через пустыню Сонора — в сторону Ред-Рока и Риллито, — я затронул болезненную тему.

— Ты говорил, что твоя мать, Коррин, «вечно была не в себе», потому что её мать пила во время беременности.

— ФАС — фетальный алкогольный синдром, — сказала Бриджет.

Спарки поначалу говорил безучастно, словно заученно перечислял диагноз.

— Случай не тяжёлый. По виду и не скажешь. Никаких физических уродств. Никаких поражений органов. Просто синдром дефицита внимания, приступы гиперактивности, перепады настроения. Часто спорила и упиралась без всякой причины. — Он замялся. Когда продолжил, голос у него стал тише, и сквозь слова потянулась ниточка печали. — Но в ней была и доброта, была и сладость — я думаю, это и была настоящая Коррин; та единственная Коррин, какой она могла бы быть, если бы ФАС её не искалечил.

Я сказал:

— Бриджет надеялась, что «Узнай меня» возьмёт её стаканчик со слюной и найдёт отца. Но, Спарки, неужели Коррин не намекнула хотя бы, кто он, когда оставила тебе ребёнка и исчезла?

— Две важные вещи, — сказал он. — Во-первых, она не выглядела беременной до последних двух месяцев третьего триместра — да и то едва-едва. Она была из тех редкостей, кто набирает максимум десять-двенадцать фунтов. Когда она сказала мне, что беременна, она говорила, что первые семь месяцев и не догадывалась. Не понимаю, как это возможно, но она настаивала. Хоть Коррин и не пила алкоголь, мы боялись, что ребёнок будет маловесным и с пороками развития. Ничего подобного. Бриджет появилась на свет весом семь фунтов четырнадцать унций — красивейшая малышка, какую только можно увидеть.

С годами она стала ещё красивее. Я не сказал этого вслух — мне казалось, это прозвучит так же глупо, как «сладенькая».

Вместо этого я напомнил Спарки, что он обещал раскрыть две важные вещи.

— Ну, надо учитывать, какая была Коррин. Когда она входила в состояние гиперактивности — оно могло длиться часами или неделями, — она могла зациклиться на странной идее. Например, что на тёмной стороне Луны есть город. Или что «Титаник» вовсе не тонул, а всю историю придумали, чтобы прикрыть какой-то заговор, хотя какой именно — она так и не могла понять. Так что когда она привезла ребёнка ко мне через неделю после родов, сказала, что уезжает на какое-то время, а потом стала уверять, что уже четырнадцать месяцев не имела отношений ни с одним мужчиной, что забеременела без соития, — я решил: очередная фантазия. Она не была девственницей. Она не утверждала, будто явился ангел и возвестил рождение спасителя. Ей скорее было по душе верить, что тут замешаны те, кто живёт на тёмной стороне Луны, или новый протеиновый напиток, который она попробовала. Она всегда была наполовину потерянной, бедная девочка. Но за одно я готов поклясться ценой собственной души: Коррин не врала. Фантазии у неё были — назови это бредом, если хочешь, — но она не лгала. В тот день, когда она оставила мне ребёнка, она не была в гиперактивном состоянии — только растерянная и напуганная. Она верила в то, что говорила, хотя я знал, что это не может быть правдой. А потом шли годы, и Бриджет оказалась такой одарённой… Ну, как я сказал: Коррин не врала. И, может быть, на этот раз — каким-то образом — она также не бредила.

Несколько миль это ошеломляющее откровение вытесняло из головы всё остальное. И всё же, сколько бы я ни думал об этом, я не мог придать этому никакого смысла.

Когда мы проезжали Кортаро — на окраине Тусона, — Бриджет нарушила наше общее молчание:

— Ну, если мой отец спустился с небес, то я надеюсь, это был Люк Скайуокер, а не Джабба Хатт.